Анахрон

Мать раскрыла сумку, которую держала на коленях, и вытащила оттуда конверт. Это был старый авиаконверт ко Дню Победы.

— Что это? — спросил Сигизмунд.

— Дедово, — отрезала мать.

Сигизмунд знал, что мать почему–то считает, будто дед занимался какими–то дурными делами. И умирал трудно. И поминать его всегда было нелегко. Сам в Бога не верил. Бывало, начнешь за него молиться — и будто преграда какая–то воздвигается…

Мать вдруг сказала:

— Знаешь что, Гоша. Эта твоя тоже была какая–то… как неживая.

— Что?

— То. Я знаю, что говорю.

Нежить это. Кикимора.

— Какая кикимора?

— Не знаю, какая. Тебе виднее. Сосет она тебя. Вон, ходишь сам не свой. Напился, матери нагрубил. А ее выгораживаешь…

— Мать, что ты несешь? Какая кики…

— И ребенку наговорила! Плакал! Боялся! А сама белая, глаза как водица… Не знаю, в общем, чем там твой дед занимался. Ума у нас не было, когда тебя Сигизмундом называли…

— Это точно, — сказал Сигизмунд.

Мать будто не расслышала.

— С Анастасией этой своей связался бы — и то понятнее… Просто дурь в башке у бабы.

А тут… Мертвечинкой от нее попахивает. Вон, как торжествовала, когда я приходила! Глаза тебе отвела, точно говорю. Исчезла, говоришь? Такие не исчезают. Гляди, явится через год с дитем, на жабу похожим, скажет — «твой», а ты и поверишь…

— Мать, да ты что!.. Ты что несешь!.. — Сигизмунд едва верил собственным ушам. От слов матери пахнуло диким, древним суеверием, верованиями людей, которые действительно жили в лесу и молились колесу. — Мать, ты же христианка! Тебе ксендзы язык отрежут, если узнают!.

.

— Послушай меня, Гоша. Дед занимался чем–то нечистым. Что у него на уме было — мы не знали, а он не говорил. С годами еще скрытней стал. Да и дома постоянно жить начал только к старости, а так все в разъездах…

— Это дед тебе говорил, что нечистым занимается? — спросил Сигизмунд.

— Это я тебе говорю! Не знаю я, какие он там ДнепроГЭСы восстанавливал… Захожу к нему как–то раз, а у него…

— Что у него?

— Запах у него в комнате, вот что!

— И чем пахло–то? Портянками?

— Не шути с этим! Мертвечиной, вот чем!

Истовость, появившаяся в лице матери, очень не понравилась Сигизмунду, и он поспешил сменить тему:

— Так что там у тебя в конверте? Облигации дедовы?

Мать накрыла конверт ладонью:

— Где–то за полгода до смерти заводит дед со мной разговор.

Нарочно так устроил, чтобы наедине мы остались. Вот, говорит, Ангелина, помру… Я ему говорю: ты чего помирать–то собрался? Вроде, не болел. А он меня не слушает. Свое твердит.