Анахрон

А где работал дед? Еще одна тайна, как и за что он свой орден получил? Не хочется думать, что в ГУЛАГе. Сигизмунд предполагал, что дед был занят партийно–хозяйственной деятельностью, причем занимал высокие посты, хотя дослужился только до полковника. И это в войну–то! Выше то ли не пустили, то ли сам не захотел задницу подставлять разным там чисткам. Хотя, скорее всего, не пустили — учитывая «Казимировича»…

По смутным воспоминаниям Сигизмунда, дед был заносчив, деспотичен, сварлив и, видимо, исступленно честолюбив, как любой нормальный поляк.

"

"Один–единственный раз дед пришел забрать Сигизмунда из детского сада. Пришел рано, часа в четыре, сразу после «тихого часа». Сигизмунд достойно отбывал в углу. Дед изъявил желание забрать внука. Воспитательница принялась жаловаться, объяснять, за что малолетний Морж стоит в углу. Дед оборвал ее как–то очень по–партийному, едва ли не матом, забрал Сигизмунда домой, а дома выпорол.

Потом закурил «Герцеговину» и, окутывая дымом, спросил спокойно: «Знаешь, за что выдрал?»

Размазывая сопли, внук проскулил, что не знает.

За угол, наверное. За плохое поведение.

Дед ответил, что вовсе не за плохое поведение. А за то, что позволил в угол себя поставить.

«Что же мне, выскакивать из угла надо было?» — всхлипнул Сигизмунд–сопляк. На что старший Сигизмунд сурово ответствовал: «Не вставать».

На похоронах деда, вспомнилось вдруг Сигизмунду, разыгрался мимолетный скандал. Так, задел по касательной и сгорел, как мотылек на огне свечи.

Растолкав мрачных прямоугольных стариков в тяжелых пальто, к дедову гробу с солидными золочеными гирляндами и лентами прорвалась молодая женщина. Очень молодая, немного моложе матери. Из–под густой черной вуали разлетались золотистые волосы. Левой рукой она сжимала муфту, правой тискала темно–красные розы. Она пала на гроб, обхватила его руками и взвыла. А после почти мгновенно исчезла; никто даже не понял, как и когда ее утащили и кто это сделал. Больше Сигизмунд ее никогда не видел.

Впрочем, тогда Сигизмунда изумила не эта женщина. Поразило то, как смотрели на это старцы. Они не ужасались, не злорадствовали. Они глядели совершенно равнодушно. И будь дед среди них, он взирал бы на эту душераздирающую сцену с таким же пугающим безразличием. Инстинктивно Сигизмунд чувствовал это уже тогда.

На распросы Сигизмунда о белокурой женщине мать отвечать не желала — она была шокирована.