Амалия. Книги 1-5

– А вы что скажете, Петр Еремеевич? – спросил у Волынского.

– Россия не должна потерять двух государей в течение года, – отвечал тот. – Полагаю, вы должны поберечься, государь. Ибо осторожность не есть трусость, а всего лишь признак хладнокровия.

И снова тайный советник резонерствовал не к месту – потому что теперь Александр отчетливо понял, что именно боится. И боялся он не за себя и даже не за власть, а за свою семью и больше всего – за маленьких детей.

– Нет, – отрезал император, – я никуда не поеду. Черт возьми, я турецких пуль не боялся! А теперь мне бегать… от шайки революционеров? Черт знает что!

Однако граф Строганов, хорошо знавший императора, взглядом успокоил присутствующих.

– А впрочем, – добавил император, – я позвал вас сюда вовсе не за тем. Надо решить, что делать с этими… с этими мерзавцами.

– Вы разумеете участников покушения, государь? – подал голос Волынский.

– Боюсь, Петр Еремеевич, вы не понимаете. – Теперь Багратионов решил открыто атаковать своего противника. – Суд над цареубийцами есть дело не простое, а государственное. Второпях такие вещи не делаются.

– Прекрасно, – с величайшей язвительностью согласился Волынский. – Так давайте устроим открытое слушание, дадим злодеям возможность публично проповедовать свои губительные взгляды, и пусть молодежь вдохновляется их примером.

– Петр Еремеевич, дорогой, – улыбнулся сенатор, – не будем горячиться. Вы по-своему правы, но генерал прав тоже. Для подобного преступления одного военно-окружного суда недостаточно. Полагаю, речь должна идти о… – граф вздохнул, – о суде сената.

И, поглядев на лицо Александра, Строганов убедился, что угадал: именно затем император и пригласил его сюда.

– Разумеется, – поддержал его генерал, – в зал не будут пускать кого попало.

– Ну уж само собой, – проворчал Александр. – Как вы считаете, Андрей Петрович?

Граф задумался.

– Полагаю, – сказал Строганов наконец, – при надлежащей охране нам нечего опасаться эксцессов. Кроме того, суд сената означает, что разбирательство будет проходить при стечении публики, и тогда уже никто не будет иметь повода утверждать, что безвинных мучеников свободы повесили без следствия, осудив лишь формально.