Чужой портрет (СИ)

— Марусь… — Каз наклоняется, и теперь его губы прямо напротив моих, а выражение глаз вызывает страх вперемешку с чем-то незнакомым, непонятным, будоражащим, — ты испугалась? Чего? Или мои слова какие-то тебя расстроили? Не бери в голову, это все…

— Нет, с чего ты взял? — не знаю, насколько мне удается играть в убедительность, но я очень стараюсь, очень, — просто мне и в самом деле надо…

— Красивая такая… — хрипло прерывает он меня, — купальник тебе идет… Жаль, что я раньше… — я невольно, на одних инстинктах, ловлю его теплый выдох на губах, сглатываю, прикрываю глаза, потому что невыносимо сейчас смотреть на него, хочется отгородиться, защититься хоть как-то… — не приехал…

Я успеваю сделать вдох.

А выдохнуть уже не могу.

Его губы настойчивые, жесткие, мне знакома их твердость и жажда, Каз целовал меня тогда, в спортклубе, наказывая…

Но сейчас все абсолютно по-другому.

Я не знаю, что происходит со мной, почему не отталкиваю, почему так реагирую. Почему позволяю.

Именно позволяю, а не безвольно подчиняюсь.

Все внутри замирает сначала в привычном ужасе, но затем… Каз не напирает с животной яростью, не мучает, прикусывая губы до боли, заставляя, не делает ничего из того, что мне уже привычно.

Он словно… Словно исследует меня. Ступает по минному полю, настолько аккуратно, нежно, едва касаясь в один момент и усиливая давление в следующий, так тонко чувствует мой невольный отклик, что я совершенно теряюсь в непривычном для себя ощущении… удовольствия?

Стороной, краем воспаленного мозга проходит удивление: а можно получать удовольствие от поцелуя? Да? Правда?

А в следующее мгновение Каз с тихим, возбужденным стоном наваливается сильнее, прижимается всем телом, обволакивает собой так, что дышать становится буквально нечем, сердце рвется из груди, неистово бьется в горле, а Каз все трогает меня губами, все целует, проникая в рот настойчивым языком, и это так сладко и одновременно больно, не физически, а где-то на уровне ментальности, что хочется прекратить и одновременно длить это ощущение полета, безвременья, невероятной, всепоглощающей чувственности.

"И я теряюсь, забываюсь в этом всем, становлюсь такой мягкой, такой пластичной, словно глина на станке, ласкай меня, крути, оглаживай, придавая ту форму, какую хочется…

Тянусь сама, обнимаю влажные крепкие плечи, сейчас каменные, напряженные. Он весь напряженный, словно гранитный валун, не давит, но и с места не сдвинуть.

И раньше это бы напугало до жути.