Адъютанты удачи

Уж не ослышался ли он? Неужели этот самовлюбленный павлин, жалующийся на придирки издателя, и есть тот самый Видок? По крайней мере, о своей книге пожилой господин говорил с горячностью начинающего литератора.

Полина с любопытством покосилась на Видока. Мадемуазель Серова отлично помнила толки в обществе, мол, автор не писал свои мемуары, а только надиктовал материал для литературных обработчиков и, как говорили, был не слишком доволен тем, что вышло в итоге.

– Вам бы следовало стать писателем, – заметила она.

– Конечно, писателем быть приятно, – согласился Видок, задумчиво крутя трость. – Плетешь себе небылицы, потом помрешь, а твои книги все равно останутся. Здорово, черт возьми! Только мне никогда особо не нравилось описывать жизнь. Жить куда интереснее! Хотя у меня много знакомых писателей. Господин де Бальзак вывел меня в своей повести[6]. Вы знаете господина де Бальзака?

– Да, – кивнула Полина.

– Нет, – ответил Алексей.

– Разумеется! Неужели вы думаете, что я позволил бы писать о себе кому попало?

Каверина немало позабавила подобная разборчивость, и молодой человек усмехнулся:

– Вам повезло – большинство людей проживает свою жизнь, ни разу не попав даже в газетную хронику.

– Однако вы язва, дорогой месье! Но все равно я рад, что мне довелось познакомиться с вами. И, конечно, с вами, мадемуазель. – Видок отвесил собеседнице элегантный поклон и повернулся к дуэлянту.

– У меня были хорошие учителя, – коротко ответил Каверин.

Видок понял, что молодой человек не расположен к откровениям, и не стал настаивать.

– В любом случае удар прекрасный, и я рад, что проходимец де Шевран отправился ужинать к ангелам, если не к чертям. – Он покосился на Полину, которая, судя по всему, сильно его занимала.

И пожилой господин как-то очень ловко взял обоих особых агентов под руки и повел их прочь.

– Можно вопрос? – решился Алексей. Видок кивнул. – Кто он такой, этот граф? Мне показалось, вы его знали.

Видок осклабился. Из-под личины благообразного буржуа на мгновение выглянула физиономия бывшего каторжника, и Полина почувствовала себя неуютно.