А потом я проснусь

-------------------------

— Ты какой-то не такой сегодня, — поставив передо мной чашку с кофе, Ярослава озабоченно оглядывает мое лицо. Два подаренных мной букета занимают собой почти полстола, и хотя я еще пару дней назад предложил ей избавиться от несвежих ирисов, она, кажется, не намерена к этому прислушиваться. Я оплатил ее поездку в Питер, помогал с переездом, но именно цветы, кажется, растопили ее сердце. Второму букету, белым альстромериям, она радовалась ничуть не меньше, чем первому, и снова пустила слезу.

Я отмахиваюсь: мол, не бери в голову, но Ярослава не отстает. Садится напротив и начинает сверлить меня своими пронзительными ореховыми глазами.

— Хватит, а, — отшучиваюсь я. — А то твой вкусный кофе со сгущенкой в меня не залезет.

— Говори, — совсем нешутливо требует она. — Вижу же, что ты кислый. Когда выговоришься — всегда легче становится.

— Вряд ли в моем случае это сработает. Выговариваться стоит, когда хочешь получить совет, а в ситуации смоим отцом советы вряд ли помогут.

— Так ты из-за папы своего расстроился? Он у тебя, конечно, строгий, но что поделать… Так проявляет свою любовь.

— Любовь? — ядовито усмехаюсь я. — Очевидно, мы с тобой понимаем ее по-разному. Если любовь — это системно давить и напоминать о том, что объект твоей любви — абсолютное ничтожество, выживающее в мире лишь благодаря твоим деньгам и влиянию, то да, безусловно, мой отец меня любит.

— Он любит тебя, как умеет, — тихо отвечает Ярослава. — Может быть, его так же в детстве родители мучили и другой любви он не знал.

Так и не отпив кофе, я ставлю чашку на стол и в течение нескольких секунд разглядываю светло-коричневую пену, собравшуюся на поверхности. Все мое существо восстает против такого оправдания поведения отца. Мучили его, и потому он мучает меня? Где справедливость?

— Мои родители тоже любили меня, как умели, — так же тихо продолжает Ярослава.