Запах цветущего кедра

Государевых мужей подбирали крупных, но пришёл мелкий премьер, и правительство враз помельчало и стало на одно лицо.

— До власти дорвались пигмеи, — заявил однажды Бульдозер, тайно оправдывая свою отставку. — А маленькие люди не способны на великое. Физиология позволяет им устраивать лишь смуты, революции и мировые войны. За подобные нетолерантные речи с трибуны его даже наказывали — лишали слова, но избирателям это нравилось.

Колюжный отдал телефон.

— Не хочешь помочь — подожгу сама! — заявила Сашенька.

— Ты несёшь вздор. Ещё один пожар — это фарс!

— А что ты предлагаешь? — задиристо спросила Сашенька. — Кулаками драться?

— У тебя есть другое оружие!

— Обольщать ментов? Ни за что!

— У тебя есть когти! Иди выцарапывай мужа, если хочешь что-либо доказать. Себе и ему.

— Как — выцарапывай?

— Закати истерику, не мне тебя учить. Царапай, грызи их зубами, рви — отпустят. Покажи им, что ты женщина, декабристка. Они сильных боятся и всё прощают. А поджог — это тюрьма.

Она и в самом деле скорчила хищную гримасу, будто когти выпустила, но в последний миг смутилась.

— А ты куда?

— На берег! Если что, ищите у брошенной самоходки.

— Самоходка брошенная — это кто? Одинокая женщина?

— Баржа такая, ржавое судно!

Сашенька кинулась к милиции, хлопнула входная дверь, и через некоторое время послышался душераздирающий мужской вопль и мат. По коридорам забегали, в тёмных окнах вспыхнул свет.

К восходу Колюжный разыскал на берегу Чилима переломленную пополам лесовозную баржу — с виду зимний приют местных бомжей.

Попасть сюда можно было и через верхний люк, служивший окном, и через левый борт, обшивку которого уже наполовину срезали автогеном. Вячеслав обошёл всю баржу и ни одной живой души не обнаружил. Видимо, постояльцы съехали отсюда недавно, вместе с теплом, и зимой особо себя не утруждали, устроив свалку мусора и туалет прямо за дверью, в железном трюме.