Закон клыка

 – Несчастья преследуют всех в той или иной мере, а то, что я еще живой, значит, моя личная удача пока меня не оставила. И Бука со мною ею поделился, или она всегда со мной была, не так уж и важно. Так что со мной все ясно. Вот только не пойму, тебе-то все это зачем с такой внешностью? Зона, мутанты, грязь, кровь? С твоими данными давно бы на Большой земле знаменитой актрисой или певицей стала, нормальной жизнью зажила…"

"– А тебе все то же самое – зачем? – дернула уголком рта Касси, вновь присаживаясь к костру.

 – Всё к цели своей стремишься? А не думал о том, что Сорок Пятой ты на фиг не нужен? Ты ж Машу любишь, ту, из прошлой своей жизни. Но Сорок Пятая – это далеко не Маша. Сначала ее изменил Эндрю Мартин, сломав психику напрочь, а потом «фотошоп». После него люди вообще другими становятся. Я, например, свою прошлую жизнь до корректировки этим артефактом помню очень смутно, будто не со мной все это было. Какая-то уродливая лохушка, тьфу. Ни кожи, ни рожи. Всю жизнь спортом занималась – фехтованием, гимнастикой, мастер спорта по обоим видам. А фиг ли толку, если рожа страшная как твоя жизнь, и вместо груди два прыщика, хоть зеленкой их мажь. Не то, что сейчас.

Она сладко потянулась, отчего влажный комбез натянулся на ней, не скрывая, а подчеркивая сногсшибательные формы. Меня аж в сторону повело от увиденного, словно я поллитру спирта в себя влил. Мир стал каким-то вязким, тягучим – но в то же время сладким, будто я аккуратно так, незаметно для себя погрузился в чан с полупрозрачной патокой.

По телу разлилась приятная нега, хотелось расслабиться, и смотреть, смотреть, смотреть, как она поднимается со своего места и неторопливо так обходит костер, на ходу расстегивая пуговицы на груди. При этом она говорила, и ее слова были медленными, тягучими, такими же, как весь этот приторно-сладкий, искусственный мир вокруг:

– Ну признайся, сталкер, ты же хочешь меня… Хочешь с той самой минуты, как увидел… Только вот не пойму, зачем мучить себя?.

. Ради придуманной любви к той, которая предпочла тебе другого?…

Ее слова плыли в нереально плотном воздухе, пахнущем ванилью, они были почти видимыми, похожими на золотистые струйки сладкого яда, клубящиеся возле ее губ. Я осознавал, что хочу ей возразить – но язык не слушался. Я никак не мог собрать во внятную фразу разбегающиеся мысли, да и, признаться, думать не особо хотелось.