Предатель. В горе и радости (СИ)

Мне было так больно, но я смогла задвинуть ради семьи свой эгоизм.

Святая женщина!

Сейчас я готова кинуться к детям, все рассказать о их папуле, который связался с другой тетей, и мне все равно, что они проживают трагедию.

Как все изменилось.

Я возненавидела свекра, поэтому нефиг сейчас по нему лить слезы, и в панике, что я оказалась не той, кем была для самой себя, я готова буянить и разрушать все вокруг. И где тот милый цветочек?

Мне надо успокоиться. Я проживаю жуткую метаморфозу, в которой я узнаю многое о себе, Гордее и наших с ним отношениях.

Больно, страшно, но без осознания всего кошмара, что затаился над лживой картинкой, и принятия своих ошибок, я не смогу подняться на ноги.

— Я не повезу тебя к детям, — говорит Гордей, — не потому, что я боюсь твоей разоблачающей беседы с ними, Ляль. А потому, что я не считаю, что ты пришла в хоть какую-то норму.

— Я не знаю, что такое моя норма, — закрываю глаза. — Не знаю.

Глава 40. Я тебя... я тебя... не люблю!

— Если я тебе надоела…

Гордей разворачивается ко мне:

— Я не знаю, что сейчас чувствую, Ляля, но в последнее время у нас все было не ахти.

Если бы ты просто надоела, Ляля, то все было куда легче. Ты моя жена, мать моих детей и все это разорвать по причине “надоело” было невозможно. Я действительно не понимал, что происходит, ясно? Я одновременно был лишним, но в то же время важной частью спектакля моего отца. И то, что это блядский спектакль, — он повышает голос, — я без сомнений понимаю только сейчас! Как и ты! Надоела? Нет, блять! — он почти кричит. — Дело не в этом! Я устал быть для тебя идиотом! Просто, мать твою, устал! И я для тебя таким стал незаметно для самого себя! Медленно, но верно! Самое, блять, время сейчас рассказать любимую притчу отца про лягушек и кипяток!

— Но для Веры ты не был идиотом, да?

Да что же со мной такое. Мы почти дошли у цветочного магазина Аллы, а я опять решила выяснить отношения.

Гордей смеется, приглаживает волосы и закрывает глаза:

— Нет, не был, — вновь смотрит на меня с отчаянной усталостью, — но и не был альфа-самцом, Ляль, ясно? Я был частью ее прошлого.

Я был ее отражением, а она моим. Я и она оказались у развалин своих жизней. Тени своего прошлого! Я и она устали!

— От потрахушек?

Я должна заткнуться. Должна, но не могу.

— Ей-богу, лучше бы трахались, Ляль, — глаза у Гордея безумные. — Вот честное слово, Ляль.

Что, блин, происходит?

Я опять ухожу в состояние «Стою на асфальте я в лыжи обутый.