Предатель. После развода (СИ)

— Раз не помню, то не было, — но улыбку не может спрятать. — Ничего не докажешь.

— Новая тетя насовсем ушла? — Афинка прижимает ладошку к моей щеке и хмурится. — Да?

Задумчиво надувает щеки и выдувает воздух через губы, сложенные трубочкой, мне в лицо. От нее пахнет шоколадом. Борька накормил ее сладостями?

— Да.

— Тогда мама зря ушла? — похлопывает меня по щеке. — Да?

Глава 55. Чего ты хочешь?

— Мам, не говори глупостей…

Сижу красная. Сердце бьется часто-часто, как молоточек в старых будильниках.

— Ты думаешь, что нельзя опять влюбиться в одного и того же человека несколько раз?

— Герман — пройденный этап…

— Да я тебя умоляю, — устало вздыхает мама и встает.

— Не будет он у тебя пройденным этапом.

Невозмутимо и с шуршанием открывает печенью и высыпает в милую фарфоровую миску с желтыми одуванчиками:

— Хотя никто, конечно, не запрещает тебе бравировать тем, что все в прошлом.

— Я решила, что это все, конец…

Мама смеется. Ласково и тихо.

Я сама виновата. Сама же к ней за советом пришла, но пока до советов мы не дошли, но зато выяснили, что я якобы влюбилась в Германа.

Это не так!

А затем я вспоминаю, как вел себя Борька, когда я поделилась подозрением, что ему нравится девочка с соседнего подъезда.

Тоже краснел, злился и говорил, чтобы я не несла бред."

"Да, блин! Фыркаю, откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, сердито глядя на маму, которая ставит миску с печеньем в центр стола:

— Постоянная клиентка подарила, — садится, — французское, — и опять смеется, — оля-ля-ля!

— Знаешь, мам, я тебя очень люблю, — говорю я, — очень-очень сильно, но как ты иногда выбешиваешь… — медленно выдыхаю, — вот какое к черту сейчас печенье?

— Французское, — мама подхватывает тонкую печеньку, подмигивает мне и с хрустом ее кусает.

Мое возмущение доходит до точки кипения и взрывается смехом, который падает в рыдания.

— Мама, блин! — вою в ладони. — Я не за этим пришла!

— Ты объясни за чем ты пришла, — шепчет мама.

— Поддержать меня, — отрываю руки от лица и, пуская сопли и слезы, рычу, — сказать, какой он гондон и козел! А ты мне, что я в него влюбилась!

Мама вскидывает бровь и деловито так похрустывает печеньем:

— Ладно, Герман — козел и урод, — вздыхает, — Я бы выразилась сейчас по-французски, если бы могла, но увы. Я женщина культурная. И, возможно, мне стоило поддержать твоего папу в желании закопать Германа в лесочке.