В плену его желаний

Мы долетели быстро, ночью дороги абсолютно свободны. Почти бегом до лифта, едва не забыв расплатиться с водителем. Поднялся к себе и замер, не решаясь войти в собственную квартиру.

— М-да, Макс! Ты безвозвратно превращаешься в тряпку, — надавив на ручку, решительно распахнул дверь и вошел в прихожую.

Не скидывая обувь — в гостиную. Сердце забилось чаще, когда на своем диване я увидел девушку с длинными светлыми волосами. Она сидит ко мне спиной, скрестив ноги в позе лотоса, что-то смотрит и нервно крутит в руке мобильный.

Твою ж мать!

— Привет, — еле слышно обратился, но малышка все равно вздрогнула.

Оглянулась, и я понял, сейчас будут бить. Стоило об этом подумать, как в меня полетело первое, что попалось ей под руку — тапочек.

— Слишком легкий, — улыбаюсь своей разъяренной кошке. — Не долетит.

Зря я это сказал!

— Не долетит, говоришь?! — она прищурила свои красивые глазки и взяла со стола пепельницу.

— Эй, детка! — поднял руки вверх в примирительном жесте, но это не спасло.

Тяжелый стеклянный предмет прицельно прилетел в живот.

— Больно же!"

"Это и правда больно, но девушку понесло, и следующим, что полетело в меня, оказался стакан. Увернулся, и тот, не долетев до стены совсем немного, не разбившись, прокатился по полу.

— Сволочь! — она почти плачет, но продолжает искать, чем бы ещё в меня запустить. — Я ждала тебя! — её голос срывается и по щеке течёт первая слеза.

Понимаю, что, если это не остановить, моя малышка снова окажется в больнице. Из-за меня.

— Пусти! — вырывается Ксюша.

— Всё, всё. Остановись, — глажу её по волосам.

Моя девочка плачет и пытается меня оттолкнуть, выбраться из кольца моих рук.

— Прекрати, я прошу тебя.

— Ты не забрал меня из больницы! Ты пропал на полтора суток! Я с ума сходила, ты это понимаешь?! — кричит она.

— Понимаю. Мне нужно было исчезнуть на время. Когда я все это переварю, обязательно тебе расскажу.

— Козёл! — продолжает девушка, не слушая меня. — Не-е-ет, Макс! Ты не козёл! Ты самый настоящей мм… М-м-м…

Толкает меня, пытается ударить ногой, но я больше не даю ей говорить, прорываясь в рот языком, накрывая, сминая, собирая слезы.

Её мягкие, тёплые губы моментально топят лёд, образовавшийся вновь на своём законом месте. Её упрямый острый язык распаляет до умопомрачения. Лишь мысль о том, что Ксюше нельзя, хоть как-то помогает не сорваться.