Ученица чародея

Приговор суда будет исполнен завтра.

– Этого не может быть, не может быть, – повторяла я.

Прево сделал росчерк на бумаге и грузно встал:

– Очень жаль, мадемуазель, но это так. Вот распоряжение о последнем свидании. Сержант вас проводит.

Словно в полусне я вышла из кабинета и зашагала по внутреннему двору, окруженному со всех сторон высокими мрачными стенами. Мы прошли мимо фонтана с каменными столами и неуместно зеленой лужайки к огороженному решеткой «Уголку двенадцати». Так назвал место свиданий дюжий стражник с алебардой.

Я застыла в ожидании, кляня солнце, кляня небо, траву под ногами и стаю воронов, летящую неизвестно куда. Хмурый Огюстен не промолвил ни слова. Что он мог мне сказать?

Этьена вывели не скоро. Когда я увидела любимого, сердце мое застонало. Скованный кандалами по рукам и ногам, он шел с трудом, щурился, внезапно ослепший от яркого света после темных коридоров и камер. Длинные черные кудри обвисли, облепили грязное лицо в кровоподтеках. Выпущенная поверх штанов рубаха в пятнах крови выглядела как серое рубище мученика.

Стражник толкал Этьена в спину, и он шел, плохо понимая, куда и зачем.

Я бросилась к решетке:

– Этьен!

И он будто очнулся. Глаза раскрылись шире, взгляд стал осознанным. Усилием воли Этьен поднял голову и, пытаясь расправить плечи, приблизился ко мне по ту сторону решетки. Провел языком по воспаленным губам, выдохнул:

– Абели, – и попробовал улыбнуться.

Лязгая кандалами, Этьен ухватился за толстые железные прутья, чтобы не упасть, и приник к ним лицом.

Я покрыла поцелуями его сбитые грязные пальцы, покрытый испариной лоб, небритые щеки, потрескавшиеся губы. Огюстен отвернулся.

– Любимый мой, ненаглядный, что же они сделали с тобой! – мне не хватало слов, не хватало поцелуев, и больше всего не хватало волшебного дара, чтобы забрать сейчас всю его боль."

"– Прости, – хрипло проговорил Этьен. – Я тебя обманул. Эти чертовы законники не дадут на тебе жениться… Видит Бог, я хотел.

Я любил тебя, Абели Мадлен… – в уголке его глаз блеснула слеза, но он улыбнулся, как мог. Трещинка на губе засочилась кровью. И все же мой любимый, чумазый, истерзанный мальчик и сейчас пытался шутить: – Не реви. Еще одна ночь, Абели, и вздохнешь спокойно. Никаких тебе больше хлопот, никаких демонов, никакого грубияна Этьена Годфруа, который не умеет делать реверансов.

– Нет, Тити, нет! – горячо зашептала я ему на ухо. – Еще есть надежда.