Ученица чародея

Интуитивно окружила себя розовым светом и бросилась в ноги к благородной даме:

– Ваше Величество, мадам, молю вас, смилуйтесь! – я упала на колени у черного подола и молитвенно сложила руки, мысленно посылая из груди золотой луч к сердцу власть предержащей особы – только добро, только любовь. Рубин мгновенно стал горячим.

Мягкая рука приподняла мой подбородок. Карие глаза мадам де Ментенон с материнским участием посмотрели на мое залитое слезами лицо:

– Что случилось, прелестное дитя?

– Молю о милости для моего отца, графа Франсуа-Жозефа де Клермон-Тоннэр.

Прошу вас, великолепная мадам, – выдохнула я, понимая, что не знаю, как правильно к ней обращаться, – прошу замолвить за него слово перед его наихристианнейшим Величеством, королем Людовиком Четырнадцатым. Поверьте, мой отец – не смутьян и не вольнодумец. Ваша милость, он лишь слабый человек с разбитым сердцем. И от несчастной любви, а вовсе не из злого умысла он написал четверостишие, по причине которого вот уже более трех лет томится в Бастилии!

– В Бастилии? – переспросила мадам де Ментенон.

 – Граф де Клермон-Тоннэр?

– Абели Мадлен, прекрати сейчас же, – зашипела тетушка, дернув меня за рукав."

"Я не обратила на нее никакого внимания, и сжала пухлую руку, мысленно желая мадам здоровья и блага. Теплые золотые искорки, невидимые никому, кроме меня, потекли из моих ладоней в белые пальцы мадам де Ментенон. Она зажмурилась на секунду, будто от удовольствия, безмятежно улыбнулась и вздохнула полной грудью.

А затем подняла меня с колен:

– О, милое дитя, не плачьте! Такие ясные глаза не должны омрачать слезы. Я запомню вашу просьбу.

– Благодарю, ваша милость, – прошептала я, склоняясь в глубоком реверансе.

– Как зовут вас, прелестное дитя?

– Это моя внучатая племянница Абели-Мадлен Тома де Клермон-Тоннэр, – трепеща, ответила за меня графиня. – Простите, она недавно в Париже и еще не слишком знакома с высшим светом.

Мадам де Ментенон перевела полный достоинства взгляд на мою пожилую родственницу:

– Значит, наступила пора ее представить свету.

Что же до поступка мадемуазель, вам не за что просить прощения. Такая любовь к родителям – редкость, и достойна лишь похвалы и восхищения.

– Вы правы, мадам, – поклонилась моя благодетельница, изобразив на лице сладчайшую улыбку.

– Прекрасная возможность для первого выхода в свет юной мадемуазель выдастся не далее, как завтра вечером.