Ученица чародея

 – Слишком уж было хорошо…

Этьен расхохотался заливисто:

– Глупышка!

И я рассмеялась тоже. Мы повалились в мягкую траву, тыча друг в друга пальцами и хохоча так громко, что спугнули уток и гусей на другом бережке. Те захлопали возмущенно крыльями, вызывая у нас новые взрывы смеха. Наконец мы устали смеяться. Этьен уставился на проплывающие в небе облака, закусив травинку.

– А скажи, – присела я над ним, – как ты понял, что можешь целить?

– Никак. Просто взял Клодин и думал, как помочь, что хочу помочь. Черт побери, не ожидал, что в ладони все польется кипятком.

Я понимающе кивнула:

– А ты теперь тоже чужие боли чувствуешь?

– Боли? – подумал Этьен и отрицательно махнул головой: – Нет, только когда эта дрянь в руки впитываться стала.

– Везет, – вздохнула я, – а я без золотого кокона не могу среди людей находиться. Все чем-то да больны. А порой когда уж слишком сильные чувства людей одолевают, я их тоже ловлю, не только боль.

– Бедная моя, – Тити взял меня за руку.

– Нет, теперь я богатая, у меня же есть ты, – вздохнула я, замирая от прикосновений его пальцев. – Так не хочется ехать в Париж, хоть и надо…

– Ты мое мнение знаешь.

– Но ведь мадам Тэйра права…

– Вот когда буду тебе мужем, посажу дома и никаких тебе графьев и алхимиков!

– Да ты строгий.

– А ты думала! Хорошо хоть сегодня мы никуда не едем, – радостно объявил Этьен. – Маман настояла на том, чтобы мы остались.

– Я ее побаиваюсь, если честно.

– О-ля-ля! Да не будет она руки распускать, – хмыкнул он, – после того как ты исцелила Жу-Жу, и подавно.

"Я поежилась:

– Нет уж, спасибо. Пожалуй, обойдусь без затрещин. Меня даже в монастыре не секли ни разу. Я к подобному обращению не привыкла. И привыкать не собираюсь.

– Ну, маман устраивает праздник, так что, думаю, сегодня мы скорее отхватим от нее жареного барашка, чем нагоняй. Тем более что разгон мы уже получили.

– Тебе бы все шутить.

– А что за кокон? – перевел тему Этьен.

И я рассказала ему обо всем: о коконе и о потоках. О черной книге в кабинете его отца, что отзывается на прикосновение и осыпается серебряной пылью, в которой, судя по рисункам, обо всем этом написано. О рубине. И, наконец, о привидении в доме чернокнижника.

– Как только узнает свое имя, она освободится и улетит, куда душам после смерти положено. Я потом выяснила, что ее зовут Франсетта, – со вздохом добавила я.