Я не Монте-Кристо

Никита с малышом на руках, а тот до боли похож на Даньку, только совсем маленького."

"Он сглотнул, попытался сделать шаг и не смог, ноги будто налились свинцом, Никита сразу узнал руку художника, невозможно было не узнать. Его бросило в холодный пот, по позвоночнику поползла ледяная струйка. Мозг еще отказывался понимать, но сердце уже рвалось наружу, а потом дернулось несколько раз и затихло.

«Плохо. Очень плохо. Если оно совсем остановится, я ее больше не увижу».

В центре комнаты стоял портрет Сальмы Фон-Россель с серыми глазами и темными, вьющимися волосами его Саломии.

«Ну же давай, стучи, нам сейчас нельзя. Потом как-нибудь, в другой раз», — он уговаривал строптивый орган не сдаваться, работать, гнать кровь по венам. Сердце мужественно отозвалось:

«Раз. Два. Три».

Никита потянул повязку и ужаснулся. Его не испугали два длинных рубца, обрамлявших лицо, его потрясло ее сердце, испещренное шрамами.

«Кто же так тебя ранил, любимая?» — Елагин с болью смотрел на ее боль, сердце пронзило насквозь, и Никита всерьез испугался, что оно сейчас остановится к чертям, и он не успеет сказать сыну, что он не просто Никита, а его отец. Настоящий, родной.

— Она оставила это тебе, — послышался сзади голос Вадима, и Никита закрыл глаза.

Но сердце и в этот раз не остановилось, трепыхнулось и снова отозвалось.

«Четыре, пять…»

— Как… — хрипло спросил, медленно ворочая вмиг пересохшим языком, — как они выжили?

— Новые реактивы, я хотел проверить их в работе и взял биоматериал Саломии, — Вадим прислонился к стене, спрятав руки в карманы, — тест показал, что она Фон-Россель, настоящая, можешь представить мой шок.

Никита кивнул и закрыл глаза, ни к чему сейчас Беккеру знать, как ему отчаянно хочется зарядить по холеной, самодовольной роже. Пусть сначала расскажет, а потом можно и зарядить. Нужно.

— Я начал слушать вас, Елагин, всех, кому сумел подсунуть «жучки». Тебе в офис, твоей бабке в машину, Саломие в сумку, мне повезло, что она была так непритязательна и ходила с одной сумочкой.