Таня Гроттер и молот Перуна

Приглядевшись к ней, Соловей буркнул дрыгус-брыгус, вдруг оглушительно свистнул ей в ухо. Да-да, именно в ухо! В тот же миг печать превратилась в толстого подслушивающего хмыря. Приседая от страха, оглохший хмырь торопливо умчался к ангарам. За ним с улюлюканьем гнались джинны.

Тренер покачал головой.

– За что я люблю Бессмертника Кощеева, Калиострова и Тиштрю – так это за то, что они не дадут соскучиться. Эта троица не согласна, что меньше знаешь – крепче спишь. Они хотят знать абсолютно все. А теперь подойдите ближе и смотрите сюда! И упаси Древнир кого-нибудь наступить на мои схемы!

Соловей О.

Глава 10

Таньки грязи не боятся

Герман Дурнев проснулся в полночь от странного беспокойства. Он лежал, смотрел в потолок и ворочался с боку на бок, не понимая, что с ним происходит. Тетя Нинель, огромная, как снежная гора, лежала под одеялом и сладко посапывала носом, однако дядя Герману не становилось от этого спокойнее.

Он встал и вышел из спальни. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Из щели пробивался голубоватый мертвенный свет. Подкравшись поближе, дядя Герман осторожно заглянул в кабинет. Первое, на что наткнулся его взгляд, была сброшенная лягушачья кожа, валявшаяся посреди комнаты. Это она разливала потусторонний свет.

В глазах у Дурнева запрыгали веселые пудельки надежды.

– Беатриса! – негромко окликнул он, мечтая невесть о чем. – Беатриса!

Никто не отозвался. Лишь из соседней комнаты, где был шкаф, послышался нечеткий звук.

"У приоткрытого шкафа стояла огромная расплывшаяся тетка, рядом с которой тетя Нинель имела все шансы сойти за Дюймовочку. Одной рукой она быстро выбрасывала из шкафа вещи, другой же алчно тянулась к короне графа Дракулы, которая лежала на средней полке рядом со шпагой и сапогами. Возле нее на полу валялся мешок, явно магический, судя по тому, что завязками мешка служили две живые кобры.

– А где Бе-беатриса? – машинально спросил дядя Герман.

Громадная тетка повернулась. Ее нос был похож на перезревший огурец, а громадное лицо, казавшееся в полумраке белым, бугрилось всевозможными шишками и наростами.

– Здесь я, мой птенчик! Прилетел-таки? Иди сюда! Тебя я лаской огневою… а, сладкий мой?.. – явно глумясь, сказала она грудным голосом.

– Н-не надо! – испугался дядя Герман.

Дама нехорошо осклабилась.

– Так ты отказываешься обжигаться и опаляться? Я, признаться, так и думала.