Таня Гроттер и колодец Посейдона

Все столовые ножи, прежде торчавшие в его спине, исчезли. Для ясности поручик оставил лишь турецкий кинжал, торчавший аккурат между шестым и седьмым ребром.

– Привет, злыдень! Чего такой счастливый? Украл что-нибудь или какая-то слепая дурочка поцеловала тебя по ошибке? – поинтересовался он у Калиострова.

Графин поднял брови.

– Это судейская трибуна! Летите к призракам, любезный, или я вынужден буду произнести сами-знаете-что… Начинается на «дрыгус» и заканчивается на «брыгус» , – грозно сказал он.

Поручик Ржевский так задрожал, что потерял голову, которая скатилась на колени к Графину.

– Ох, как страшно! Я в ужасе! Посмотри, на чем ты сидишь, пончик! И не забудь сказать «сыр», чтобы все думали, что ты улыбаешься! – посоветовала голова.

Графин недоверчиво заглянул под скамейку и застыл. Между ним и Бессмертником лежало большое чугунное ядро с дымящимся фитилем. Калиостров поспешно протянул пальцы, чтобы затушить фитиль, но тот вдруг вспыхнул, в один миг прогорев до половины.

– Не трогай больше огонечек, мой хорошенький дружочек! Будет большой бабах! Магией тоже лучше не пытаться – сразу рванет! – по-свойски посоветовал Ржевский.

Калиостров отдернул руку. Фитиль сразу погас. Графин немедленно принялся толкать локтем Бессмертника и что-то зашептал ему на ухо.

– Что это за гадость? Я требую ответа! – вскипел Кощеев, заглянув под скамейку.

– Это-с? Ядро справедливости! – пояснил Ржевский, нашаривая свою голову и важно водружая ее на прежнее место. – Глава темного отделения профессор Клопп оказался гениальным малюткой.

– Наглое давление! Мы отменяем матч! Команда Магфорда будет объявлена победи… – загрохотал Тиштря.

Он начал было привставать, но, заметив, что фитиль задымил, а ядро грозно закрутилось на месте, поспешно опустился на скамью. Ядро присмирело, испустив струйку ехидного дыма.

– На всякий случай, еще деталь: перейти на другую трибуну нельзя! И паниковать не стоит! Никаких воплей – все тихо и мирно! Просто сидите здесь, наслаждайтесь матчем и оставьте в покое команду Тибидохса! – предупредил Ржевский.