Тай-Пен

Он беспокоился о здоровье пациента, исполняя мои собственные указания."

"Сафар поднял на меня глаза. В них не было ни боли, ни страха. Только упрямая решимость, такая, что пробирала до дрожи. Он молчал, но я все понял: он пойдет за Тулишеном. И удержать его невозможно.

Я посмотрел на Овсянникова.

— Спасибо, доктор. Дальше я сам. Оставьте нас.

— Но я… как врач…

— Все, что могли, вы сделали. Теперь ответственность на мне.

Он хотел возразить, но встретил взгляд Сафара и махнул рукой. Вышел, всем своим видом показывая, что умывает руки.

Я подошел ближе.

— Доктор прав. Тебе нельзя идти, — сказал я тихо.

Сафар ничего не ответил. Лишь протянул руку, и Тит тут же вложил в нее штуцер.

— Но ты все равно пойдешь, не так ли? — продолжил я за него. И добавил: — Знаешь, я даже не стану тебя останавливать.

Сафар внимательно смотрел на меня, в его узких глазах мелькнуло нечто, похожее на благодарность.

— Только слушай приказ. Поедешь в повозке. Она подрессорена, сильно качать не должно. Когда дойдем, доктор тебя проверит.

Если сможешь сражаться — пойдешь в бой. Если нет — нет. С повозки сойдешь только с моего разрешения. Ни шагу пешком! Тит будет следить за этим. Ясно?

Сафар медленно кивнул, сжимая ствол штуцера. Для него это согласие стало единственной уступкой, на какую он был способен. Я вдруг ясно понял: на этом свете воля значит больше, чем плоть. Пока плоть не сдаст окончательно.

Прошло два дня, наполненных трудами и ожиданиями. Импань превратился в натуральную крепость: ворота были не просто починены, но и укреплены контрфорсами, на стенах появились дополнительные бойницы, а дозоры теперь выдвигались на версту вокруг.

Ночью горели костры, и часовые перебрасывались гортанными криками на двух разных языках. Ощетинившись сталью, мы врастали в эту чужую, неласковую землю.

На третью ночь, когда над рекой стоял густой туман, дозорный услышал тихий, почти неразличимый плеск. Поднялась тревога, но это оказались не хунхузы. Прибыло наше подкрепление: казаки и нанайцы. Первые лодки без звука ткнулись в обрывистый берег, и из них тотчас же начали сходить наши люди.

За лодками шли неуклюжие плоты, на которых перевозили казачьих лошадей.

Переправа тянулась до самого утра. Хуже всего было с лошадьми: казаки, ругаясь вполголоса, затаскивали на скользкие плоты упирающихся коней. Эта ночная переправа через черные воды широченного Амура сама по себе стоила полноценного боя!

На рассвете, когда туман начал таять, я вышел за ворота встречать воинство.