Тай-Пен

Мы их освободили, и в каком-то смысле теперь я ответственен за их жизни и пропитание. Так что теперь, помимо моих переселенцев, на мне еще полтысячи голодных душ!

Кропоткин молчал, и эта пауза, повисшая между нами, была красноречивее любых слов.

— Провианта почти нет, — глухо закончил я. — Боюсь, организовать доставку из Сретенска по реке уже не успеть. А если в ближайшие дни я не достану муки, здесь начнется голод. Все эти люди — крестьяне, что поверили мне, освобожденные китайцы, что обрели надежду, — окажутся на краю гибели.

Понимаете, князь?

Мой взгляд невольно метнулся к казенным баржам, низко осевшим под тяжестью мешков. Там, в их просмоленном чреве, был наш единственный шанс.

— Я знаю, что это против всяких правил. Но все же прошу. Продайте нам часть груза! Муку, соль, крупу. Я заплачу втрое против цены. Золотом, ассигнациями — чем скажете. Прямо сейчас.

Последние слова я произнес почти с вызовом, стараясь скрыть отчаяние за деловым тоном. Нахмурившийся Кропоткин смотрел не на меня, а на пеструю, гомонящую толпу у кромки воды, на черные остовы сожженных юрт вдали, на весь этот дикий, жестокий мир русского пограничья.

Конечно, любой другой офицер не раздумывая с негодованием отказал бы мне. Но Кропоткин молчал, и я интуитивно чувствовал, что вся эта история — наглые хунхузы, несчастные рабы, отчаянная борьба — легла на его врожденное народолюбие как сухие дрова в костер.

— Я говорю это не для того, чтобы вызвать жалость, Петр Алексеевич, — добавил я тише.

— Я мечтал о поселении свободных людей на свободной земле. Не могу же я позволить им умереть от голода в первые же дни.

И эта фраза стала ключевой! Я видел, как лицо молодого офицера дрогнуло, неуловимо изменилось, как налет аристократической любезности уступил место напряженной работе мысли. Он перевел взгляд на меня, и в его серо-голубых глазах вспыхнул тот самый задорный, почти мальчишеский огонек, который я заметил еще при первой встрече.

— Что ж… Продать я вам ничего не могу, господин Тарановский, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес он.

— Груз казенный, подотчетный. Любая недостача — трибунал для меня и клеймо расхитителя для вас.

Сердце ухнуло вниз. Неужели все напрасно?

Он выдержал паузу, а затем уголки его губ тронула хитрая, заговорщицкая улыбка."

"— Но знаете… река Амур коварна. А лоцманы, бывает, ошибаются. Давайте-ка поступим так: ваши люди проводят последние четыре баржи еще несколько верст вниз по течению.