Дом в Мансуровском

На широком кухонном подоконнике стояла настольная лампа – голубая керамическая нога в мелких синих цветочках и синий шелковый, с кистями абажур.

Тихий и ровный голубоватый свет разливался по кухне. У раковины на полотенце сушилась вымытая посуда – сиделка, литовка Регина, была аккуратистка. На вычищенной до блеска плите стояла кастрюлька с супом – овощной бульон, разваренный рис, мятая картошка, морковка и кабачок. «Грустный суп, – подумала Юля, – грустный суп для больного человека».

Она открыла холодильник – кусок сыра, творог, картофельное пюре, остатки отварной рыбы, кефир, яблочный сок.

Но ни мяса, ни курицы, ни Асиных котлет не было, зато в берестяной хлебнице лежал свежий хлеб, а в овощном ящике штук шесть картошин. А когда есть картошка и хлеб – есть еда.

Юля была не из хозяюшек. Готовить не умела и не любила: простоять полдня, чтобы за полчаса все смели?

Когда Клара заболела и Юля к ней переехала, пришлось начать готовить. Правда, Клара твердила:

– Ты только не убивайся! Что-то совсем простое, душа моя! Каша или пюре.

Так и было: себе – тарелку пельменей, Кларе кашу.

Когда появилась Регина, их и без того несложный быт упростился – Регина, истинная литовка, убирала с особой тщательностью: «Я по-другому не умею», – поджав сухие губы, говорила она. Но готовила без изысков – литовская кухня не грузинская и не узбекская: овощной суп, тушеные овощи.

Сейчас Юля, стоя на кухне, резала узкими дольками картошку, которая вскоре зашкворчала на сковородке.

Юля открыла бутылку вина, положила на тарелку картошку, выудила несколько пупырчатых, остро пахнувших уксусом огурцов и подняла бокал.

– За тебя, Кларочка, – сказала она, – и за меня. И за то, что у нас получилось. – Поднеся бокал к губам, добавила: – Ну и за нашего благодетеля.

После еды и выпитого захотелось спать. Еле дошла до кровати.