Страж. Дилогия

Ему предстояло сделать выбор - остаться в Стражах, чего от него и ждали, или пойти своей дорогой.

До недавнего времени выбора перед ним не стояло. Сейчас же...

Что-то изменилось. И он не было доволен этими изменениями.

Каждый раз, возвращаясь в Убежище, он малость зависал. Останавливался, стараясь незаметно понаблюдать за НЕЙ. Запечатлял в памяти, как она сидит на кровати. Или лежит. Или отдыхает в купальне. Или, утомленная, спит. Разговоры он сознательно старался с ней не вести. Ни к чему хорошему не приведет её просвещение.

Она и так ПОЧТИ ВИДИТ...

И это настораживало Германа.

А ещё его нестерпимо тянуло к её телу. Он говорил себе, что она идеальна для него в качестве восстановление энергического запаса. Он к ней прикасался и сразу начинал чувствовать, как его силы восстанавливаются. Хорошо, с этим как раз было всё понятно.

Но вот то, почему его нестерпимо тянуло в Убежище, стоило только переступить порог и выйти на улицу - напрягало. Он не хотел покидать её, оставлять даже на несколько минут. Хотел смотреть на неё.

Чувствовать. Хотел дарить ей удовольствие.

Герман горько усмехнулся. Привыкший к тому, что женщин приходилось в Пограничье брать силой, он постоянно ждал, что сейчас она взбрыкнет, заорет на него матом и начнет драться, пустив в ход острые ноготки, что ни коим образом не нанесут ему вред, лишь только разозлят. Он даже иногда сознательно провоцировал Алину. Та держалась. Поджимала губы, отворачивалась, но не грубила. Никогда. И тогда с Германом начинало твориться нечто неподвластное его разуму.

Он подходил к ней и пытался сгладить грубость своих слов. Не извинялся, нет. Лишь пытался снова расположить её к себе. Тонул в её обиженном взгляде, пил сладость её рта и лона, и никак не мог насытиться.

И опять-таки, даже его странное поведение не было самым шокирующим для него.

Он начал считать дни. И не потому, что ждал смены, а потому что не желал отпускать Алину в чужой для него мир. Где она проснется и не вспомнит о нем ничего. Нет, в её памяти останутся какие-то отрывочные картины, которые будут смущать её на первых порах.

Потом, как он ей однажды сказал, она спишет их на остатки снов, яркие и всё же нереальные. И от того, что Герман не мог задержать её в Пограничье без её добровольного согласия, его начинало по-тихому потряхивать, и ярость всполохами обжигала грудь. Он четко понимал, что не желает её отпускать. Он ещё не насытился ею. Её мягкостью. Её податливостью.

Она покорялась, покоряя.

И Герман бесился с каждым днем всё сильнее.