Стану ему женой. Ребенок от монстра

Осознание, что это мне придется подстраиваться под его жизнь, а не он сделает все для нас с дочкой, здорово отравило мое существование.

Он ведь не белый воротничок. Он киллер. Я давно это уяснила.

— Ты мог бы уйти, — тихо, несмело пробормотала я, и обмякла.

— Что? — он не понял.

— Мог бы уйти, — набралась я смелости. — Как Эмиль ушел когда-то. Ради своей семьи. Мне Дина рассказала.

Он отстранил меня, чтобы взглянуть в глаза. Мне этого не хотелось. Я чувствовала себя капризной девчонкой, которая на Новый год клянчит звезду с неба и не хочет понять, что это невозможно.

У него были глубокие, ничего не выражающие глаза, черные из-за ночной тени.

— Я не Эмиль, — хрипло, но членораздельно сказал он. — У меня другая ситуация.

Он откашлялся, и выбросил сигарету с балкона.

— У Эмиля были возможности, были перспективы. Я не могу сдаться, как он.

Я опустила голову и кивала, чувствуя судорогу в сжатых челюстях.

Знаю эти аргументы.

Но Андрей хотя бы попытался объяснить, а не просто послал меня.

— Я не могу выехать из страны, — продолжил он.

 — Мы говорили об этом. На мне пожизненный срок. Враги. Я вынужден так жить… и… Мне жаль, Лена.

К концу фразы голос потерял силу. Андрей вышел с балкона, оставив меня одну. Ночной ветер развевал волосы, пока я сидела, как изваяние, и пялилась на фонарь во дворе. В его голосе были настоящие сожаления. С самого начала ему нечего было нам предложить. Так глубоко себя закопал, что уже не выбраться.

Я сбросила альбом с колен и пошла следом.

На кухне он наливал водку.

Второй раз за два дня. Он и раньше много пил. Когда преследовали старые кошмары или воспоминания о войне… Становился неразговорчивым, уходил в себя. Как признался позже: не хотел говорить об этом, вспоминать. Подойти бы со спины, встряхнуть и сказать: война давно закончилась! Сделай что-нибудь, выберись из ямы! Хотя бы попытайся ради нас!

Если ему самому это нужно.

Быт, семья, ребенок.

Каждый день, а не несколько головокружительных мгновений.

В глубине души я всегда знала, что он не станет себя обременять.

Образ жизни такой: ничего лишнего с собой не носит, не живет на одном месте. Горсть патронов, сигареты, больше ничего ему не нужно. Одиночество въелось в него до костей. Я чувствовала это. Это не спор из-за того, кто будет забирать ребенка из садика. У нас много проблем, большая часть которых неразрешима.

— А сам ты бы этого хотел? — спросила я.

Соврать было легко, но он промолчал.

— Нет смысла обсуждать. Это невозможно.