Следствием установлено

– Где ты его найдешь, – Столбов безнадежно махнул рукой. – Столько лет прошло.

– Человек не иголка, попробуем найти, – Антон вздохнул. – Жалко, примет у нас с тобой маловато.

– Да уж какие тут приметы. Только и помню, как бутылку с пивом открывал.

Чем дольше разговаривал Антон со Столбовым, тем больше крепла уверенность в его невиновности, хотя факты, напротив, были не в его пользу. Будто умышленно кто-то подтасовал эти факты. Кто? Мысли переключились на Проню Тодырева. Почему он сейчас, столько лет спустя, вспомнил о каком-то разводном ключе? Не слишком ли он злопамятен? Не отводит ли удар от себя? Думая о Проне, Антон вспомнил его «безразмерную» тельняшку.

– Вить, откуда у Прони такая старая тельняшка? – быстро спросил он Столбова.

– Купил где-нибудь.

– Вроде с чужого плеча, великовата ему…

– На Проню размер не подберешь, он же малокалиберный.

– Давно она у него? Столбов невесело улыбнулся:

– Не греши ты на Проню. Только время зря потеряешь.

Следствие зашло в тупик. Где и как искать этого шофера, о котором всего-то и известно, что открывает зубами пивные бутылки да машина у него была с бежевой кабиной? На какое-то время опять появилось сомнение: «А если шофер – вымысел Столбова?» – но тут же исчезло.

День догорал ясным, обещающим хорошую погоду, закатом. Хотелось скорее увидеть Чернышева, посоветоваться с ним. Однако Маркел Маркелович был еще где-то на сенокосных лугах. Антон открыл его кабинет, сел за стол, задумался.

Но Проня не пришел вечером, как уговаривались. Пришла его жена, Фроська – пожилая, с морщинистым лбом и длинными по отношению к туловищу натруженными руками. Исподлобья посмотрела на Антона блеклыми уставшими глазами, спросила грубым голосом:

– Дурачок мой был у вас?

– Прокопий Иванович? – на всякий случай уточнил Антон и показал на стул: – Садитесь.

– Некогда рассиживаться, – на Фроськином лице появилась не то усмешка, не то брезгливость. – Угодил, видно, мой Проня вам, коль так уважительно об нем отзываетесь. Только никакого объяснения про Витьку Столбова я писать не буду.

Антон удивленно поднял брови:

– Я вас и не просил.

– Он же, дурачок, сам в жисть не напишет. Он же не все буквы знает.