Следствием установлено

Баба, ежели она даже самая умная, все одно остается бабой. А моя Андреевна и умом не отличается, стало быть, вдвойне баба. Раззвонила всей деревне об моем любопытстве. Слух до начальства дошел… Как сейчас помню, тринадцатого сентября шестьдесят шестого года последний раз газеты на культстан привез… Не прояснилось еще, кто в колодце оказался?

– В деревне больше меня знают, – уклонился от ответа Антон.

– Дак, слышь-ка, деревенским верить сильно нельзя. Тут кто на кого злость имеет, тот на того и бочку катит.

К примеру, послушай того же Проню Тодырева. У него самый плохой человек – Витька Столбов. Опять же, почему Витька? Потому что сопатку Проне начистил принародно. Так вот Проня до сей поры не может этого забыть, хотя сам виноватый был – с кинджалом на Витьку набросился.

– С каким кинжалом?

Егор Кузьмич смущенно опустил глаза.

– Ну, могет быть, и не с кинджалом, с ножиком. Сам я не присутствовал при этой истории, только скажу тебе: по пьянке Проня жуковатый мужик – так на рожон и лезет.

Вот Витька и дал ему мялку для памяти.

Антон заметил, что даже болтун Слышка и тот не хочет передать слух, который распространился по деревне, – это разжигало любопытство. «Кого и почему они скрывают? Боятся или, как говорил Столбов, не хотят попасть в свидетели?»

На следующий день в Ярском наконец появился Резкин. Бабка Агриппина прямо-таки помолодела от радости. Уставила стол допотопными бутылками с самодельной настойкой, успела сбегать в сельмаг за «казенкой», вытащила на свет божий из погреба маринованные грибочки-огурочки и, повязав праздничный цветастый передник, лихо принялась разбивать яйца о край вместительной шкворчащей салом сковороды.

Суетясь, то и дело всплескивала руками и благодарила Антона:

– Уж и не знаю, какое тебе говорить спасибо за унучика! И как ты только, сынок, его отыскал?! Последний разок хучь погляжу на Юрку. Когда он теперь ко мне соберется? Ай, Юрка! Ай, барсук этакий! Сколь годов ни слуху ни духу не подавал…

Юрка – коренастый парень, в белой нейлоновой рубахе нараспашку, по-модному длинногривый – поблескивал вставным зубом и хохотал:

– Бабуся, чтобы наполнить этот ноев ковчег яичницей, колхозной птицефермы не хватит!

– Хватит, унучик, хватит.

Они у меня непокупные. Куда их девать? На базар в раивонный центер я не езжу, а здесь продавать некому, – приканчивая второй десяток, отвечала старушка.