Следствием установлено

– Как все. После армии устроился на завод, получил благоустроенную квартиру, женился. Как-то письмо от него получал. Приглашает тоже перебраться в город. С работой и квартирой обещал утрясти – он там в каких-то мастерах уже ходит. Умотал бы я к нему, мать вот только не на кого оставить. Меня из-за нее и в армию не взяли, сердце у нее барахлит.

Антон слушал Столбова и не верил, что это тот самый неразговорчивый, мрачный парень, из которого он прошлый раз, в кабинете Чернышева, буквально вытягивал каждое слово. И Столбов, будто уловив его мысль, вдруг осекся:

– Ну да это к делу не относится, – и улыбнулся: – Растрепался, как дед Слышка.

– В каких войсках Резкин служил? – спросил Антон. – Томский адрес его у тебя сохранился?

– В войсках береговой обороны, – ответил Столбов. – Был где-то и адрес.

Он подошел к этажерке, которую Антон сразу приметил – такие были почти в каждой крестьянской избе, – долго перекладывал книги, наконец взял одну из них и, достав из нее пустой распечатанный конверт, подал его Антону.

– Это Агриппины Резкиной внук?

– Ее. Чей же больше… – Столбов положил книгу на стол. – Мы в одном классе учились.

– Почему он после армии ни одного письма бабке не прислал?

– Он и из армии столько же ей присылал. Только, когда деньжонки цыганил на мотоцикл, и писал. Бабка не дала денег, писать перестал. Юрка еще тот писарь!

– Тебе же написал.

– Понадобился я ему, потому и написал. У него в бригаде толковых слесарей не хватает. А я в этом деле кое-что шуруплю. Вот он и вспомнил обо мне. Пишет, приезжай, мол, по триста рубликов каждый месяц зашибать будешь и квартирку с теплым туалетом и ванной заимеешь.

Антон слушал и в душе усмехался своей наивности, с которой ухватился у Агриппины Резкиной за матросское письмо. Думал: «Не заведи сейчас Столбов этот разговор, сколько бы пустой работы пришлось переделать!».

– В райцентре как-то купил. Здорово пишет, – он взял книгу в руки. – Неужели все написанное правда?

– Конечно.

Водка все-таки подействовала. Столбов раскраснелся, потрогал ворот рубахи, словно тот давил горло, и, казалось, готов был вступить в спор.