Следствием установлено

Золотые руки у парня, полтораста с лишним рублей в месяц получал, мало показалось… Это все Пашка Мохов его с панталыку сбил, тюремщик. Они школу в одном классе начинали. Потом Пашка по тюрьмам пошел, а Федя восемь классов закончил. Никогда их дружбы не замечала, а последний раз, как Пашка освободился из заключения, зачастил к нам. И все сманивал Федю на север, все рубли длиной по метру расхваливал…

Антон слушал внимательно. Костырева горой стояла за своего сына, однако в ее рассказе сквозило что-то истинное, необманное.

"

"– Последнее время, не скрою, вино Федя попивать стал. Как будто стряслась у него неприятность. Скрытный стал, злой. Наверное, Пашка в свою шайку его втянул. Федя парень здоровый, а Пашка сопля. Драку затеет, Федя выручит. Так до милиции дело дошло. Пашка скрылся, а Федю за хулиганство на пятнадцать суток посадили, каких-то мужиков, заступаясь за Пашку, избил. С тех пор совсем озверел. Затвердил: «Уеду отсюда, и все!» Я так думаю, стыдно ему за пятнадцать суток стало.

А до этого все хорошо было. С девушкой Федя дружил. Светой ее зовут. В вечерней школе стал учиться, хотел на инженера поступить. Кто Света? В соседях с нами жили. Березовы фамилия. В прошлом году дом продали и уехали в Новосибирск. Люди зажиточные, сам-то счетным работником. А Света – дочка их. Нравился ей Федя, хотя родители косо на него смотрели. Только она не слушала их. И сейчас приедет к подружкам, в первую стать к нам забежит. Она-то и заставила Федю в вечерней школе учиться.

– Муж ваш на работе? – спросил Антон.

– Отдыхает, – Костырева взглядом показала на прикрытую цветастой занавеской дверь в маленькую комнатушку. – После ночной смены. На железной дороге он дежурным работает.

За занавеской раздался кашель, из-за нее появился крупный, почти под потолок ростом, мужчина, похожий на цыгана, только без бороды и усов.

– Какой тут отдых, – растирая ладонями лицо, сказал он и грузно опустился на табуретку.

– Вот опять из милиции, – виновато посмотрев на мужа, сказала Костырева и уткнулась в передник.

– Теперь мы к милиции привязаны. Нюни распускать ни к чему. Раньше жалеть надо было.

– Разве я не жалела?

– Не с той стороны, видно, жалела, – глядя себе под ноги, хмуро проговорил Костырев и, не поднимая головы, спросил, адресуя вопрос Антону:

– Словили уже воров? – Получив отрицательный ответ, удивился. – Что так долго не можете словить? Третий день пошел… Ну, ничего, словите.