Скромница для злодея

Знал, что должен усадить ее в кеб и вернуть в Мейфэр – нетронутую, в дом, принадлежавший ее семье на протяжении нескольких поколений. Знал, что неправ, приводя ее в этот мир, где все принадлежит только ему и ничего ей, что этим он ничего не добьется, лишь измарает ее.

Но если грех Фелисити – желание, то и Дьявола тоже. И Иисусе, он ее хотел.

Он хотел ее сильнее, чем когда-либо чего-либо, а ведь Дьявол провел бо́льшую часть своих детства и юности в голоде и холоде, нищим и злым. Пожалуй, он бы смог устоять перед своим желанием, но тут она призналась ему в своем: «Я хочу тебя.

И теперь Дьявол хотел только одного – отвести ее куда-нибудь, где они смогут сгореть вместе.

Вытащив ее на крышу клуба Грейс, он закрыл крышку люка, чтобы никто не увидел ее тут, смотрящую в ночь на раскинувшийся внизу город и сияющие наверху звезды и видящую все это так же ясно, как он видит будущее.

Которое ему придется провести без нее.

Но этой ночью он разделит с ней свой мир, хотя и знает, что будет вечно об этом жалеть.

Особенно когда она подняла руку, сняла маску, которую ей дали внизу, и подставила лицо теплой ночи. Фелисити с широко распахнутыми глазами медленно поворачивалась на месте, впитывая вид. А затем подняла взгляд на него, и от восторженной улыбки на ее лице ему захотелось упасть на колени.

– Это великолепно.

– Верно, – сказал он, тяжело, прерывисто дыша.

Она покачала головой.

– Я никогда не думала про крыши.

Он протянул к ней руку.

– Это лучший способ передвигаться.

Она вложила свою ладонь в его, полностью ему доверясь, и он повел ее с одного здания на другое, вдоль по длинной извилистой улице крыш, с одного конька на другой, обходя трубы и сломанную черепицу.

– Куда мы идем?

– Прочь отсюда, – сказал он.

Она остановилась, высвободила руку и отвернулась от него к городу. Дьявол смотрел, как она широко раскинула руки и обратила лицо к небу, вдыхая ночь. На ее лице была легкая улыбка.

Дьявол застыл, не в силах отвести от нее глаз – от радости в ее взгляде, от взволнованного румянца, окрасившего ее щеки, от холмов ее грудей и изгибов ее бедер, от ее волос, серебрившихся в лунном свете. На какой-то миг она стала Кардеей, невидимой всему миру, кроме него – началом и концом, прошлым и будущим.

Настоящим.

Такой же прекрасной, как ночное небо.

– Я просто влюбилась в это, – произнесла она голосом сильным, полным страсти. – Влюблена в свободу.