Скромница для злодея

Аманда всегда обладала удивительным умением выбирать слова, жалящие, как зимний ветер.

– И, однако, она здесь, – объявил Джаред, презрительно усмехнувшись и махнув рукой в сторону Фелисити. Вся группа медленно обернулась и перед Фелисити предстала отвратительная живая картина – шесть самодовольных усмешек, четыре отточенных и две несколько неловких. – Притаилась в темноте и подслушивает.

Аманда начала рассматривать пятнышко на своих перчатках, словно созданных из морской пены.

– Право же, Фелисити.

– Может быть, какого-нибудь лорда, чьи комнаты тебе захотелось бы исследовать? – Это сказал Хейгин, наверняка считая себя в высшей степени остроумным.

Остроумием он не блеснул, чего остальные, похоже, и не заметили, потому что презрительно усмехались, давясь от смеха. Фелисити с отвращением ощутила, как ее окатило жаром, даже щеки заполыхали – сочетание стыда от услышанного и стыда за собственное прошлое, когда она точно так же давилась презрительным смехом.

Она спиной вжалась в стену, жалея, что не может просочиться сквозь нее.

Соловей, которого она слышала раньше, запел снова.

– Бедняжка Фелисити, – произнесла Наташа, обращаясь ко всей группе сразу. От фальшивого сочувствия в ее голосе по коже Фелисити поползли мурашки. – Она всегда хотела быть кем-то, имеющим большее значение.

И внезапно, из-за одного этого слова – значение – Фелисити вдруг поняла, что с нее довольно.

– Бедняжка Наташа, – сказала она, в точности передразнивая ее тон. – Да ладно, неужели ты думаешь, что я тебя не знаю? Я знаю тебя лучше, чем все остальные здесь. Не замужем, в точности, как и я. Невзрачная, в точности, как и я. В ужасе от того, что тебя могут задвинуть на полку. Как меня. – Глаза Наташи широко распахнулись от этого описания.

Соловей снова свистнул. Нет, не соловей. Это был совсем другой свист, долгий и негромкий. Она никогда не слышала такого птичьего пения.

А может быть, ее сердце колотилось с такой силой, что все звуки сделались странными.