Скажи пчелам, что меня больше нет

Через двадцать две секунды схватка отпустила. Где же позвоночник… Я нащупала тупой угол локтя, а следом изгиб… только это не был позвоночник ребенка.

— Мать твою за ногу, — ругнулась я, и Сюзанна издала не то стон, не то вымученный смех. Я сосредоточилась на штуковине под своими пальцами. Не изгиб позвоночника и не ягодицы… Это была округлость другой головы.

Она исчезла с новой схваткой, но я упрямо держала руку на месте и, как только спазм прошел, принялась ощупывать со всех сторон. Первая паническая мысль — воспоминание о двуглавом ребенке в кувшине с винным спиртом — исчезла, сменившись отчасти облегчением, отчасти новой тревогой.

— Двойня, — сказала я Сюзанне. — Ты знала?

Она поводила головой из стороны в сторону, медленно, по-бычьи.

— Только думала… что возможно. Вы уверены?

— О да, — заверила я, и она снова рассмеялась моей интонации, хотя смех резко оборвался на следующей схватке.

Облегчение (похоже, о случае грубого уродства речи не шло) быстро сменилось другой мыслью: если первый ребенок не двигался, возможно, он запутался в пуповине, или мертв, или каким-то образом переплелся со своим близнецом.

"Я продолжила ощупывать живот, пытаясь мысленно нарисовать происходящее внутри, и помогала толкать, когда примерно представляла, на что давлю. Но даже самая лучшая акушерка не может знать всего. Единственное, в чем я была уверена, — плацента еще не отделилась. Одна или две? Если одна и она разорвется при рождении первого, произойдет отслойка, которая убьет мать.

Однако время уходило. Две пуповины — и каждая могла обвиться вокруг шеи или застрять между плодом и тазовыми костями во время схватки, лишив одного из детей доступа кислорода… по меньшей мере…

Я мысленно пробежалась по списку потенциальных проблем.

К тому же ребенок не двигался.