Шиворот-навыворот

— Ты все увидел, теперь уходи, — разозлилась Лиля и снова принялась мешать кашу, одновременно приговаривая что-то на ухо сыну. Малыш хныкал, словно раздумывал, что предпринять дальше. То ли успокоиться и с любопытством рассмотреть незнакомого дядю, то ли снова закатиться плачем.

— Давай я помешаю кашу, а ты его успокой. А то сейчас весь дом перебудит, — пробурчал Бессараб.

Лиля пожала плечами и аккуратно положила ложку на блюдце.

— Как хочешь, — хмыкнула она равнодушно и отошла, нежно поглаживая сына по спине.

Иван взял ложку, как эстафетную палочку, и принялся энергично мешать ложкой.

Краем глаза он наблюдал за женщиной, которую, как оказалось, никогда не переставал любить. Лиля ходила по кухне и приговаривала на ухо сынишке то ли стишок, то ли скороговорку. Ребенок успокоился. Каша сварилась. Лиля поставила ее остужаться.

Потом она кормила сына, а Иван, молча, сидел рядом и смотрел заворожено.

""Только бы не прогнала"" — И от этой мысли не смел даже пошевелиться. Почему-то подумалось, что такой сценой могло начинаться каждое утро в его жизни. Если б он тогда позволил ей все объяснить, а не прогнал от себя, как шелудивую собаку. Но ничего не повернуть вспять. Но стоит попытаться снова завоевать ту, что любила его без памяти. Ведь любила же. Еще как. Пока проклятый Цагерт не заставил ее лжесвидетельствовать.

""Эх, Лилька-Лилька, почему ты пошла на поводу у этого типа?"" — в который раз мысленно сокрушался Иван, интуитивно понимая, что время для таких вопросов еще не настало.

Молчание затянулось.

Малыш ел с аппетитом, заглатывая ложку за ложкой белой вязкой массы.

— Как его зовут? — вдруг поинтересовался Иван, словно набравшись храбрости.

— Миша, — коротко бросила Лиля, не глядя на него, тем самым давая понять, что не расположена к светской беседе.

— Поздновато вы с Иштваном решились, — ляпнул он, не подумав.

— До этого не могли, Света сильно болела, — просто оповестила Лиля. Как-будто ни на что не намекая, а только сообщая факты.

— Мы должны поговорить… — не выдержал Бессараб.

— Нет, — перебила она спокойным голосом. Именно так говорят с провинившейся прислугой. — И послушай, пожалуйста, меня. Нет ни каких ""мы"", нет ничего, что тебе и мне требуется обсудить, кроме воровства у тебя на работе.