Секретный бункер

А потом удивился – чего это они шарахаются?

– А ты будь проще, Федя, – ухмыльнулся Вобликов. – Просто улыбайся и не говори вслух, что ты думаешь. И люди тебя полюбят, потянутся к тебе.

– Да сдалась мне их любовь, – прогудел Шашкевич. – Не знаю, мужики, не по мне это, недолюбливаю я их…

– Слушай, ты нам все портишь, – разозлился Андрей. – Не умеешь себя вести – выйди на улицу и покури. А то разжалую к чертовой матери, первым побежишь Рейхстаг брать.

– Да я лучше на Рейхстаг пойду. – Шашкевич собрался сплюнуть под ноги, но не решился.

 – Я наверх поднимусь, посмотрю, что там…

Ужас в женских глазах частично померк – видно, Крейцер им что-то втолковал. Второстепенную задачу группа выполнила: в деревне Ланкендорф действительно проживало семейство Крейцера, за которым контрразведке отныне предстояло присматривать. «Взять с собой, пристегнуть к обозу?» – мелькнула странная мысль. Ведь войска не стоят на месте. Впрочем, не факт, несколько дней штаб армии будет точно находиться в Ханнесбурге. Полковник Старыгин выделит автоматчиков для присмотра за беспокойным семейством…

– Людвиг, уведите женщин в спальню или еще куда.

Они напрасно волнуются. Объясните им, что сейчас вы поедете с нами, но, возможно, в скором времени вернетесь и будете жить мирно и счастливо.

– Правда? – отчаянная надежда заблестела в глазах гауптмана. – Спасибо, господин майор. Вы сами в это не верите, но все равно спасибо за надежду…

Он что-то пролепетал своим домочадцам и увел их в спальню. Наверху раздался крик, что-то упало.

Семейство и впрямь оказалось беспокойным! Оперативники устремились на лестницу, передергивая затворы автоматов. Чертыхнулся Вобликов – сбил плечом картинку в рамочке. Она запрыгала по ступеням, разбилась. С протестующими криками выбежали из спальни женщины.

– Не трогайте Густава! – кричала Габриэлла. – Он старый больной человек!"

"Шашкевич поздно сообразил, что не на того поднял руку. Старик попытался оказать сопротивление – пошел на старшего лейтенанта с торшером наперевес! А тот не разобрался в ситуации и влепил тому оплеуху.

Торшер разбился, старик отлетел к дивану, теперь сидел на коленях, трясся и размазывал слезы. Он выглядел неважно: морщины избороздили лицо, кожа под глазами провисла. Габриэлла охала и причитала, помогая старику подняться, что-то внушала ему. Немец смотрел водянистыми глазами на насупленного оперативника, держался за сердце.

– Эх, дядя Федя, съел медведя… – хмыкнул Вобликов. – Теперь немцы будут думать, что мы со стариками воюем.