Прости себе меня

Горячая волна воздуха в очередной раз прикоснулась к её плечу. Его губы. Он мазнул ими по лопатке, оставляя влажную дорожку. Очень мягко и плавно толкнулся в неё напоследок... это ведь всё?

Девушка зубами вцепилась в своё предплечье, пряча лицо за волосами и глухо глотая слёзы. Она всё ещё чувствовала его в себе. Чувствовала боль и тяжесть, которой он всё ещё придавливал её к кровати. Чувствовала громоподобное сердцебиение, которое барабанило в его груди и билось ей в спину. А её? Её сердце будто остановилось. Руки, впившиеся в покрывало, дрожали.

— Ты умница, — прохрипел ей в затылок и приподнялся на локтях. Языком пробежался по нижней губе и плотно закрыл глаза, погружаясь в темноту. Собирая в башке растерянные мысли. Должен ли он что-то говорить? Оправдываться?

Егор всё ещё был в ней. Он не хотел выходить. Не хотел покидать влажное, горячее и тесное лоно. Он бы остался здесь на всю ночь. Погружаясь в неё и не находя насыщения.

Почему он был так уверен, что она будет молчать? Это чуйка. Он знал это наверняка.

Не то, чтобы он готовился к этому, но у него на руках были все козыри. Она слишком хорошая дочь, чтобы так подставить свою мамочку. Чтобы разрушить свою идеальную семью. Она не сделает этого. А он, в свою очередь, сделает всё, чтобы Ксенакис держала язык за своими зубами.

— Ты всё ещё не веришь мне, Дани? — смаковал её имя, противопоставляя привычному: ”Муха”, — всё ещё думаешь, что я вру? А ты спроси у своей мамочки... — носом зарылся в её всё ещё мокрые волосы, — спроси у неё, почему она раздвигает ноги перед мужем своей подруги, м? Перед другом твоего отца?

Она молчала.

Наверняка, потому что боялась разрыдаться. Он знал, что она плачет. Он видел, как сотрясалась её спина. Как вздрагивают хрупкие плечи. Плачет без единого звука. Кремень.

— Всё могло быть и без грубостей, — заставил себя выйти из девушки и подняться с колен, — ты могла бы быть и посговорчивей.

Дани ощутила свободу и, содрогнувшись, сползла с края высокой кровати на пол. Потянула за собой покрывало, кутаясь в него и пряча лицо.

А он смотрел на неё свысока, пытаясь заглушить в себе блядские голоса, взывающие к его совести. Натянул на бёдра штаны и, опустившись перед ней на корточки, подхватил короткую тёмную прядь. Намотал ту на палец, подмечая мягкость и шелковистость волос Даниэлы... хмыкнул.

— Так и будешь молчать? — раздражённо скривил губы, — даже ублюдком не назовёшь?

Сука... это бесило. Даже сейчас она умудрялась вывести его из себя, при этом не произнеся ни слова.