Плоть и кровь

Вечерами он возвращался домой с подарками. Останавливался с полными руками в двери и восклицал: «Привет, девочки!»

Тетя Зои продолжала смотреть в воздух. Продолжала кивать.

Переполненность. Слишком много давних желаний, слишком много поставленных целей. Зои вслушивалась в деревья, которые ее отец полагал принадлежащими ему. Они разговаривали на языке, слишком старом, чтобы его знать. Зои видела себя одетой в пижаму, пытающейся улыбнуться мгновению слепящего белого света. Видела отца и Сьюзен, одетых в терпеливость белизны.

— Идея не из лучших, — сказала тетя Зои. — Поверьте мне.

Дядя Вилл опустился рядом с ней на корточки. Бен смотрел на них с дальнего края террасы, из-за чего-то вечнозеленого в горшке. Дядя Вилл шептал какие-то слова тете Зои, продолжавшей смотреть на то, что она видела.

— Здесь такое приятное солнце, — сказала мать Бена. — Думаю, для нее это хорошо — на солнышке посидеть.

— Прошу тебя, не говори о Зои в третьем лице, — сказал дядя Вилл.

Тетя Зои продолжала кивать. И сказала:

— Никогда нигде, только здесь.

— Верно, малыш, — сказал дядя Вилл. — Устала?

— Да. И нет.

— Хорошо бы немного отдохнуть, так?

— Да, — сказала она. — И опять-таки нет. Ты меня понимаешь?

— Угу. Если честно, думаю, что понимаю. Трудно оставаться и трудно идти, верно?

— В общем, верно, — сказала она. — И опять-таки неверно.

Вилл выживал — в себе, под кожей.

Дед Бена подошел и встал за креслом тети Зои. Положил на спинку кресла ладони, взглянул на ее макушку. Он стоял над ней так, точно она была огнем.

— Я собираюсь прокатиться с мальчиками на лодке, — сказал он в сторону тети Зои, над ее головой.

— А не слишком ветрено? — спросила мать Бена.

Дед повернулся к Бену. Загорелый, беловолосый, центр всего на свете. Бен думал о том, что сейчас видит дед: половицы террасы, его, Бена, широкий склон с дюнной травой, рассекающей океан переменчивой линией. Бен старался быть частью этого, частью террасы, океана, неба — всего, что доставляло удовольствие деду.

— Что скажешь, Бен? — окликнул его дед.