Плоть и кровь

— Голубка, — ответил Кассандра, — я — рождественская елка. То там блестку оброню, то здесь. А такого добра у меня всегда остается много-много. Поверьте. Наш мир велик, и он просто-напросто сделан из добра. Ну и кроме того, ерундовину эту я украла и всегда смогу украсть еще одну, и еще.

Зои протянула руку к сережке. Транкас помогла вдеть ее в ухо.

— Замечательная штука, — сказала Транкас. — Просто сокровище.

— Отныне мы — серьговые сестры, — сообщил Кассандра, — навеки связанные нерушимыми узами.

— Спасибо, — сказала Зои.

— Пожалуйста, — ответил Кассандра. — А теперь извините меня, девушки, ладно?

И он отошел от них, легко и плавно, несмотря на каблуки. Платиновый парик вскипал в искусственном свете.

— Ничего себе, — сказала Транкас. — Вот это типчик.

— Возможно, он спас нас от смерти, — сказала Зои.

— Очень может быть. Он наша долбаная добрая фея, вот кто он такой.

Транкас и Зои снова опустились на софу, чтобы покурить еще дури, понимая, впрочем, что ничего более значительного с ними сегодня уже не произойдет.

— Осталась бы ты на этот уик-энд дома, — сказала мама. — Что уж такого бесконечно притягательного в Нью-Йорке?

— Транкас одиноко там, — сказала Зои.

Мама обулась сегодня в красные теннисные туфли. Тень ее лежала на крошечной фасоли и латуке, изгибаясь и темнея на кабачке, а за ним стелясь с уже большей уверенностью в себе. Маму донимали маленькие вожделения. Когда фасоль созреет, она снимет бобы с плетей и бросит их в кипящую воду.

— Транкас, — сказала она, — сможет, я полагаю, обойтись пару уик-эндов и без тебя.

— Я скучаю по ней, — ответила Зои, — да и мне здесь тоже одиноко.

Она так и носила в мочке уха медную луну Кассандры.

— Да пусть едет, Мэри, — сказал папа. Сегодня он принес в огородик корзинку с ноготками, такими яркими, что от них веяло теплом. Такой же ярый жар исходил и от папы — жар жгучей, как пламя, печали.