Перстень Парацельса

Ведь это же… это достойно пера Шекспира! Воистину! Сначала у избранника раскрывались огромные, величиной в половину неба, крылья, он чувствовал, как магическая сила возносит его над всеми, превращает скучную, давно надоевшую жизнь в дивное пространство, где возможны неимоверные чудеса, да не просто возможны, а вот они, в его руках, он творец этих чудес, он владыка мироздания!

«Стоп! Стоп!! Стоп!!!»

Не надо думать о смерти!

В чём непредсказуемость силы? Чего не учли предшественники? Где тот рубеж, перейдя который они провалились в пропасть?

Ответа не было.

Было лишь понимание того, что сам он не отступит, даже если ничего не узнает о черте, за которой его ждёт клеймо неудачника…

* * *— У Бранделиуса? — переспросил Меркель.

— Да, — кивнул Мустафа. — Он в Пугачёвской слободе плотно сел, надёжно.

— Как в крепости?

— Ага. — Иллюминат помолчал, подбирая слова, после чего продолжил: — У Бранделиуса очень хороший дом…

— Его?

— Арендовал.

— Дорогой?

— Да не в этом дело, — отмахнулся Джафаров, недовольный тем, что Меркель оседлал своего любимого финансового конька и в первую очередь интересуется меркантильными нюансами.

— Он сам навёл эти заклинания?"

"— Думаю, артефакты купил, — тут же, а значит, он об этом думал, ответил Мустафа. — Бранделиус не похож на сильного мага, а защита там высочайшего уровня.

— Вот зачем ему нужна энергия…

— Ага.

— Мы не следим за Уфой, а живём здесь, — недовольно ответил Меркель.

— Согласен…

— А выставить защиту — это активизировать несколько артефактов. Минутное дело.

— Согласен, — уныло повторил Мустафа. — Но случись что, спрашивать будут с нас.

Кто спросит, иллюминат не уточнил, потому что не требовалось: Великие Дома спросят, которые очень не любили, когда магия расползается по миру, смущая заурядных челов дыханием настоящего колдовства и вызывая появление никому не нужных скандальных заголовков газет.

Все колдуны Тайного Города понимали смысл сочетания слов «режим секретности» и знали, чем грозит его несоблюдение. Нарушители, безусловно, находились, но ни Авдотию, ни Мустафе не улыбалось оказаться в их числе.