Первый (СИ)

На меня отец практически не смотрит. Он вообще сейчас выглядит крайне угрожающе. Но я даже не думаю о себе, о том, что он может злиться. В голове только одна мысль — защитить Марата.

— Не смейте! Я… — осекаюсь, едва отец оказывается рядом и, перехватив меня за шею, нажимает на ту. Перед глазами плывет, а затем и вовсе темнеет.

— 27 Вика

Открыв глаза, первое, что понимаю — я дома. Я наконец-то дома. В своей комнате, которая до сих пор моя, несмотря на то, что…

Тут же вспоминаю все случившееся и подскакиваю с постели, испуганно глядя по сторонам.

В моем любимом кресле, стоящем напротив кровати, сидит мама и внимательно так смотрит. А у меня впервые с ней такой диссонанс — не знаю, что сказать.

Вроде бы я рада ее видеть, но в то же время злюсь.

— Мам, где он? — сразу спрашиваю, поднимаясь и выпутываясь из пледа, которым укрыта.

— Не торопись, — мягко возражает мама и кивает на стол, на котором стоит поднос с чайником и двумя чашками. — Я тебе чай твой любимый заварила.

— Серьезно? — охаю, глядя в ее невозмутимое лицо.

— Вика, — весомо роняет она таким тоном, после которого обычно даже охранники наши смиреют.

— Я уже двадцать один год Вика! — возмущаюсь. — И знаешь что? Это значит, что я в состоянии сама решить, как мне жить, ясно? Если не хочешь говорить, то я сама все узнаю!

Направляюсь к двери, но вот какая шутка — та заперта.

— Мам, ты серьезно будешь держать меня взаперти?

— Сядь и выпей чаю, — бескомпромиссным тоном заявляет она.

У меня сейчас только одно желание — разнести все к чертям, лишь бы меня выпусти.

Даже не подозревала, что буду настолько сильно переживать за Бессонова.

— Не волнуйся, мужчина твой в порядке, — уже мягче добавляет она. — Время есть.

Шумно выдохнув, иду ко второму креслу и сажусь. Разливаю чай и пытаюсь залпом выпить свой. Естественно, обжигаюсь, шиплю и отставляю чашку обратно.

— Успокоилась? — участливо спрашивает мама.

— За что ты так со мной? — угрюмо спрашиваю. — Я думала, ты меня любишь.

— Люблю, — совершенно невозмутимо кивает она. — Поэтому я здесь, Викуль. В тебе сейчас говорят эмоции.

— А в тебе бы не говорили, если бы твоего мужчину забрал отец, готовый свернуть ему шею только за одно то, что он твой мужик?

— А Марат — твой мужчина?

Ее спокойный, невозмутимый тон меня так сильно раздражает, что я сжимают ладони в кулаки. И конечно же, мама это замечает.