Перстень Иуды

Теперь ему оставалось лишь жалеть, что не послушал дельного совета.

Моро быстро и ловко размотал платок:

– О, дьявол! Как это тебя угораздило?! В перстень попала пуля?

– Нет. Императору вздумалось подарить его какому-то русскому.

– Ну, и что?

– Я стал его снимать. А он – ни в какую! Пришлось срывать…

– Ты что, хочешь сказать, что сорвал перстень вместе с кожей и мясом?! Как такое может быть? И вообще, он же легко снимался, я и сам его примерял много раз…

– Я не могу этого объяснить…

Хирург покачал головой.

– Не понимаю, как ты сумел получить такую рану… Не мог снять аккуратно?

– Я посмотрел бы, как ты аккуратно снимаешь застрявший перстень, когда император стоит с протянутой рукой и требует его немедленно!

– А я говорил тебе, что близость к императору не всегда благо.

– Я к этой близости и не стремился, – борясь с дурнотой ответил Люсьен. – Это вышло само собой…

Эскулап достал большую граненую бутыль, наполнил фужер прозрачной жидкостью:

– Пей дружище. Это их водка. Не очень хорошая, но другой нет.

Весь фужер до дна. Считай, что это анестезия. Сейчас я вскрою палец, вычищу нагноение, продезинфицирую хорошенько… Не нравится мне эта рана… Такое впечатление, что тебя укусила фаланга и впрыснула трупный яд. Такова клиническая картина…

Через час с перевязанным пальцем Годе покинул лазарет. Его покачивало от слабости и выпитой русской водки. Больше всего хотелось добраться до своей комнаты и упасть на койку.

Комната адъютанта находилась на первом этаже резиденции императора, прямо под его апартаментами.

Сосед – полковник генерального штаба, спал, когда Люсьен добрался до постели, он даже не шевельнулся. Собственно говоря, ложиться было уже поздно: император просыпался в шесть, и по большому счету Годе должен был уже направляться на службу. Но небеса свидетели – он просто не мог сейчас этого сделать. Он всего лишь полежит час-другой и уж потом отправится в штаб…

Люсьен упал на койку и накинул на себя шинель: было холодно, да ему было просто тяжело снять с себя одежду.

Его брегет проиграл знакомую мелодию – шесть утра. Он только чуть-чуть полежит, вздремнет…"

"Но сон не шел. В голове крутились какие-то страшные картины: седьмой круг ада, грешники в котлах с кипящей смолой, он почти явственно слышал их истошные крики, отрывистую речь императора, видел Жака Моро с окровавленным скальпелем в руке. От этих ужасных видений ему становилось все хуже. Да и палец продолжал гореть адским огнем.