Отрада

— Не позорься, сестра, — шепнул ей на ухо, и лишь тогда та обмякла в его руках, перестав бороться.

Вместе они вышли на крыльцо, и Услада едва поспела наскоро попрощаться с вереей. Когда за ними хлопнула дверь в сени, знахарка с лукавой, хитрой усмешкой покосилась на Отраду.

— Ты не серчай на нее, — попросила она внезапно. — Услада – хорошая бабенка, но шибко уж гордая. Да и братьев своих любит, как никто.

— Братьев своих любить недурно, токмо пошто же она на меня напраслину возводит? — Отрада пожала плечами.

— Какую напраслину? — Верея тотчас нахмурилась, растеряв все лукавство.

— Дурное про меня Храбру наговорила, — она свела на переносице светлые брови, припомнив слова Твердяты.

Кузнец так и замер в сенях, вытянув руку, чтобы толкнуть дверь. Он стиснул и сразу же разжал кулак, борясь с собой, ощущая пустоту в ладони. Хотелось положить ее на гладкий сруб и надавить, чтобы с тихим шелестом распахнулась дверь, и он бы увидел в горнице одну горделивую упрямицу.

Потоптавшись на пороге, он, неслышно ступая, шагнул назад, на крыльцо.

Ни себе, ни ей.

Храбр еще долго простоял снаружи избы и, лишь выждав достаточно времени, вернулся обратно. Твердята спал в беспокойном забытье, и Верея едва успевала менять рушники, которые клала тому на лоб, чтобы побороть сильнейший жар, что одолел мальчишку.

— Ступай к себе, сынок, — сказала знахарка, услышав его шаги за спиной. — К утру будет видно."

"Но к утру лучше Твердяте не стало. Всю ночь напролет Верея и Отрада просидели подле скамьи, на которой устроили для него нехитрую постель. Они меняли тряпицы, смоченные ледяной водой, и отпаивали его отваром, приготовленным знахаркой. Мальчишка метался в лихоманке, то и дело вздрагивал и шептал что-то в разгоряченном бреду, и негромко стонал.

— Нет... нет... отпусти... пусти... — бормотал он и размахивал руками.

Верно, во сне приходил к нему тот самый лиходей, повстречавшийся ему на пути к кузне брата.