Возвышение Меркурия. Книга 9

Судя по их состоянию и внешнему виду, только недавно покинувших какую-то частную вечеринку или развлекательное заведение.

Они заняли несколько столов по соседству, шумно перебрасываясь фразами и громко смеясь. А потом одна из девушек в сильно декольтированном платье заметила Жорика, что с любопытством рассматривал новоприбывших и скривилась.

— Фу! Какая мерзость! Яцек, убери это!

Конструкт переступил с ноги на ногу и глядя на неё, протянул.

— Са-а-ама ты мерзость! Прикро-о-ой свой срам лучше.

Я аж поперхнулся глотком утреннего кофе, поворачивая голову в их сторону.

Жорик говорил на чистом польском — в случае с конструктом, для обучения было достаточно артефакта с записанным на него языком, откуда весь массив информации перекочевал в его собственный псевдоразум. Жаль с людьми такой метод не срабатывал. В теории, он был реализуем, конечно. Но для такого требовался крайне искусный профильный Одарённый.

— Ты слышал Яцек! Разберись с этой тварью! Ты же Защитник!

Рядом с ней остановился рослый блондин в состоянии сильного подпития.

— Убрали отсюда конструкта! Быстро!

А он оказался не очень умным. Даже не поинтересовался, кто мы такие.

Жорик было двинулся вперёд, скребя друг о друга костяными клинками, но его остановил окрик Леры.

— В этот ресторан разрешён вход Одарённых с питомцами. Так что советую вам заткнуться и спокойно позавтракать, не мешая другим.

Несколько официантов стояли поодаль, наблюдая за конфликтом и не вмешиваясь. Сам я пока тоже не спешил влезать в свару — среди всей пьяной компании только тот самый Яцек был Мастером, да и он точно не мог служить нам противником.

Блондин, смерил Леру взглядом, шагнув вперёд.

— Ты хотя бы знаешь, с кем говоришь? Это дочь Потоцкого! Выполни, что тебе сказали, и ешь дальше свой завтрак!

Жрица оскалилась в лёгкой усмешке.

— Совсем недавно я была готова простить вашу дерзость. Но теперь вынуждена настаивать на извинениях."

"Поляк открыл было рот, чтобы снова рявкнуть, но потом прикрыл его и с лёгкой задумчивостью оглядел наш столик, из-за которого на него без малейшего признака беспокойства взирали четыре пары глаз.