Училка и мажор

Какая вероятность того, что она просто упала? Никакой, мать вашу, никакой. Потому что тогда она бы точно взяла трубку, а значит, тут было что-то еще, что-то, что так или иначе она явно пыталась скрыть. От меня. Что можно скрыть от меня? И зачем? Кто мог тронуть мою девочку и как вообще хватило смелости? Разорвать, убить, уничтожить эту мразоту.

Стоило оставить всего на пару часов, а потом я понял, что дозвониться не могу. И дело не в том, что она меня игнорировала, а в том, что вообще не брала трубку.

Я прошел все степени принятия. Хотел сорваться сразу, но надо было перевести вещи на новую квартиру. Благо, коморка матери находится ближе к Васе, так что стоило мне только скинуть последний чемодан в коридоре, как я схватил ключи от мотоцикла и помчал к ней, по дороге прикупив, конечно, сладостей да букет розовых хрен пойми чего там. Не запомнил название, но смотрится, как по мне, чисто для Васи. Огромные бутоны, лепестки крупные и неровные, рваные. Все это запечатано в коричневую бумагу, перевязанную розовой лентой. Ляпота да и только

Наверное, смотрелось огненно: мужик на черном чопере, впереди у руля цветы, а сзади в кожаном рюкзаке модные сладости из местной кондитерской. Мама любила все эти финтифлюшки, уверен, всем девочкам такое нравится.

Вася плачет, но пытается задушить в себе рыдания, на что я реагирую иррационально, так, как никогда бы не подумал, что смогу реагировать. Опускаю лицо и нежно касаюсь губами горячего личика, слизывая соленые слезы, но для меня они как самый сладкий мед.

Забрать ее боль сейчас себе, чтобы она больше не плакала.

Касаюсь пальцами руки, невесомо, легко, боюсь сломать своими ручищами. Маленькое тельце напрягается, вместе с тем напрягаюсь и я в том месте, где сейчас никак нельзя напрягаться. Потому что вся кровь утекает вниз, а мозги должны хоть как-то варить.

Кто мог обидеть? Мне не хочется думать о чем-то конкретном, но разум сам подкидывает варианты один краше другого.

И черт возьми, у меня глаза выедает кислотой, стоит только представить.

—Я ведь узнаю, говори, кто он, — хриплю, сжимая вторую руку в кулак. Сам же сильнее прижимаюсь лицом к мягкой щечке.

Молчание. О которой можно порезаться.

—Кто он? — переспрашивает, едва поглядывая на меня.

—Да, кто он. Бывший, да? Просто имя. И это больше не проблема.

Сам эти слова выплевываю, запрещая себе думать, что у нее мог быть кто-то. Боже, конечно, мог, она же Богиня.