Один день, одна ночь

Гунара Дружинского после многих лет забвенья отыскала Анна Иосифовна, стала издавать, и он вдруг «пошел»! Это было почти невероятно – кто в новой стране станет читать про старую, да еще ненастоящую, идеальную, придуманную, где милиционеры храбры и честны, преступники подлы и жалки, а окружающий мир справедлив и надежно устроен: власть закона непреложна, наказание неотвратимо, добродетель вознаграждена?!

Это было почти невероятно, но... да, да, его стали читать, и хорошо читать, и вдруг вспомнили, что Гунар Оттович Дружинский был когда-то офицером МВД, и начали его приглашать на телевидение и брать интервью, и старик совершенно воспрял духом.

Маня познакомилась с ним в «Алфавите», немедленно полюбила – она вообще любила стариков и старух, – и они стали дружить.

Они пили чай, обязательно пропускали по стопке коньяку, рассуждали о литературе – той, «большой советской», на которой, как на одном непотопляемом ките, покоилась и официальная идеология, и диссидентская, андеграундная, вот ведь странность! Как такое возможно? Вроде бы и Аксенов с Довлатовым – советская литература, и Федор Абрамов с Анатолием Ивановым тоже! А Эренбург, Катаев?

И те, и другие писатели, и то, и другое литература! Что вы на это скажете, а?!

Гунар рассказывал Мане о своей службе в МВД, о министре Щелокове, между прочим, с большим уважением, о «громких делах» прошлого, в которых он или принимал участие или знал их в подробностях «от своих».

Она и познакомила его с Артемом.

Это было большой ошибкой, потому что Артем начал с того, что заклеймил и советскую власть, и советскую литературу, и министра Щелокова, и Аксенова с Абрамовым.

Гунар поначалу слушал с интересом, все же он был «старой закалки» и умел держать удар, а потом потерялся, скис и только время от времени растерянно поглядывал на Маню – что это, мол, такое?..