Оборотень

Затем будут учинены перестрелки с милицией: за хорошие бабки отмороженные забросают гранатами пару-тройку районных отделений, будет предпринята попытка освободить законных, томящихся в Крестах.

И беспорядки в северной столице будут напоминать события семнадцатого года. Все акции пройдут в течение каких-то двух-трех недель, и у советского обывателя создастся впечатление, что Ленинград стремительно движется к криминальному беспределу."

"И вот с этого момента начнется заключительный этап операции – на высшие милицейские чины города начнут давить все: Москва, Кремль, Старая площадь, «большой дом» на Лубянке… Ленинградская милиция будет напоминать больного льва, которого может пнуть даже трусливый заяц.

И первым в длинном списке на амнистию будет значиться ленинградский вор с погонялом Бирюк…

Станислав сложил маляву, большим ногтем провел по сероватой поверхности, оставив на листке глубокую складку, потом вытащил маленькую зажигалку в виде крохотного чертика (искусная работа одного старого зека, который подарил свою поделку Бирюку в знак благодарности, когда-то он защитил его от двух молодых «пехотинцев», задиравших старика ради забавы) и, чиркнув, поднес красное пламя к самому уголку.

Сожженная бумага, обращаясь в пепел, закрутилась в воздухе и спикировала в самый угол барака.

– Что же ты решил? – Мулла носком сапога поддел пепел, и он мгновенно рассыпался.

– Нужно бежать, раз он дает добро…

– И как ты себе это представляешь? Бирюк внимательно всмотрелся в лицо старого зека и, как бы раздумывая, ответил:

– Пока еще не надумал.

Тимофей Егорович прилег на подушку и накрылся одеялом.

– Что-то зябко стало… – И, помолчав, продолжал:

– А я про эту маляву прознал от одного своего верного человечка, который ее пронес на зону и одним глазком в нее заглянул. Тогда я понял, что более удобного случая не представится.