Оборотень

После СИЗО их растолкают по многочисленным колониям Союза, где они пополнят «петушиные» бараки и превратятся в обслугу каждого похотливого мужика.

Они будут обязаны выполнять самую грязную работу, от которой даже обыкновенный «чертила» воротит рожу, и вынос параши из камер для них станет так же привычен, как утренний обход начальства. Им не положено будет пить чифирь, к которому каждый из них привык настолько, что не представлял себе тюремного бытия без этого горького напитка; именно прожженный чай позволял им хоть ненадолго позабыть оставленную волю.

Самое плохое заключалось в том, что тюрьма уже отторгла от себя триста восемьдесят пятую камеру, и по утрам из соседних хат раздавались задиристые голоса:

– Запомоенным из триста восемьдесят пятой наш пламенный привет!

Эти крики были голосами Тюрьмы, а они что глас Божий, и тут они ничего не могли сделать, ни ответить, ни возразить.

«Мужики» не препирались, молча проглатывали обиду и терпеливо дожидались, когда из Североуральской колонии прибудет ответная малява от Бирюка.

К смерти Керосина тюремная администрация отнеслась равнодушно, – дескать, с кем не бывает… «Следаки» для приличия поспрашивали жильцов камеры и, натолкнувшись на единодушное молчание, скоро отступили. В свидетельстве о смерти было записано: «Острая асфиксия».

Малява от Бирюка пришла на третий день.

– Так, значит, Бирюк повелел столы отскоблить? – поинтересовался у Луки степенный мужик сорока пяти лет, которого все знали здесь как Петряка.

Оба они были матерыми зеками и, в отличие от первоходок, никогда не отказывались от прогулок и предпочитали накручивать километры в узком тюремном дворике.

– Точно! – охотно кивнул он. – Мы не то что столы – шконки отскребли.