Оборотень

– Не будем скалиться, – миролюбиво протянул Рваный, раздвигая губы в блаженной улыбке, – покажи молодежи, на что способен.

Лука свесил ноги со шконки, неторопливо вдел босые ступни в тапочки и почесал седой затылок: мол, ну вот, довыпендривался, бляха-муха. Его движения были неторопливыми и по-крестьянски уверенными, будто он шел не убивать, а пахать плугом. Он хотел показать остальным, что хорошо владеет собой и ни от кого не зависит.

Керосин по-прежнему спал, и его ровное размеренное посапывание органично влилось в дружный храп прокуренных глоток.

Лука поднял со шконки подушку и подошел к Керосину.

– Не дрейфь. Лука, – весело подбодрил Рваный, – навались на него сразу, он и загнется.

– Ноги подержите, когда он биться начнет! – жестко потребовал Лука."

"Керосин спал до завидного сладко, высоко задрав носопырку, из которой кустиками торчали мелкие рыжеватые волосы. В эти минуты он напоминал нашкодившего мальчишку.

– Падла! – процедил сквозь зубы Злой. – Если бы ты, Лука, не отважился, так я бы его собственноручно придушил. Тем паче опыт кое-какой у меня имеется.

– А жалко бы не стало? – с улыбкой подзадорил Злого Рваный.

– Жалко, спрашиваешь? Это не про меня! – Злой почти обиделся, недовольно фыркнув. – Я папашу родного розочкой замочил! У меня даже тогда рука не дрогнула, а такую гниль раздавить и вовсе благим делом будет.

Лука с минуту наблюдал за безмятежностью спящего. Внутри предательски шевельнулась мысль: бедняга даже и не ведает, что находится в нескольких секундах от смерти.

– На ноги садись! Ноги прижми! – громко шептал Лука.

Двое «гладиаторов» быстро опустились на ноги Керосину. Еще минуты три он яростно корчился, точно змея, прижатая к земле рогатиной, а потом как-то сразу обмяк и затих совсем.

– Кажись, издох! – торжественно объявил Лука, повернувшись к Рваному. – Ну что, убедился?! На понт здесь брать ни к чему. Я не дешевый фраер, если сказал, что порешу, значит, так оно и будет.

– А ручки-то у тебя дрожат, – протянул, усмехаясь, Рваный.

– Чего ты удивляешься. Рваный, я ведь тебе – вор, а не мокрушник.

Он убрал подушку с лица Керосина. На лице покойного застыла гримаса ужаса, рот широко распахнут, нечто страшное было в его лице.