Оборотень

Бессмысленная жестокость…

Особенно мне это стало ясно, когда я узнал, во что выродился один мой выкормыш. Мякиш у него было погоняло. Ты о нем не слыхал. Варяг. О нем вообще мало кто слыхал за пределами моей зоны. Потому как я его сам породил и при себе держал. А когда у него конфликт с Бирюком вышел… тут я и, как говорится, прозрел. Ну, про Бирюка-то ты точно слышал. Был такой в шестидесятых смотрящий Ленинграда. Легендарный вор. Правильный вор. Но как я тебе уже сказал, в то время правильных воров становилось все меньше.

– Да что ты говоришь, Тимофей Егорович, – вырвалось у Варяга. Он отчетливо представил себе события двухлетней давности, когда его самого точно таким же макаром с легкой предательской руки Сашки Шрама повязали в Питере и, прокрутив через скорый суд, закинули на Северный Урал, в сучью зону к Александру Беспалому.

– А тебе, что ж, это в новинку? – прищурился старик. И, словно читая мысли Владислава, хитро улыбаясь, сказал:

– Сам-то ты как попал в наши края – уже позабыл, что ли?

– Выходит, все эти разговоры о старых правильных ворах – сказки для простаков? – произнес Варяг, не отвечая на вопрос.

– Нет, парень, все верно. Какие уж тут сказки – я ж тебе про правильных уже второй день толкую! – чуть не с обидой в голосе буркнул Тимофей Егорович. – Один Мулла чего стоит! Да ты послушай дальше про Бирюка – все поймешь…

Дело было в середине шестидесятых, уже при Брежневе. В Ленинграде только-только пристрелили главного пахана – Смоляного. Стасик Бирюков у него на общаке сидел. Формально смотрящим был, конечно, Смоляной, но Бирюк фактически всей кассой распоряжался.

"За огромным, во всю стену, окном торопились по своим делам прохожие, текла неспешная река легковушек и грузовиков, автобусов и троллейбусов, то и дело тревожно голосили клаксоны.