Никому о нас не говори (СИ)

Она слишком долго врастала в меня, становилась неотъемлемой частью моей долбаной жизни. Я привык так жить, прятать её глубоко в себе, пока не появилась эта девчонка.

— А кому нужна ты, Аня Просветова?! — ору, пока шатаюсь по грёбаной веранде, спотыкаясь, сбивая всё, что попадается мне на пути. — Я не просил тебя о помощи! Сама ты жалкая! Твоя помощь мне на хер не нужна! И жалость твоя тоже! А? Аня?! Слышишь, не нужна!

Ногой я задеваю бутылку, поскальзываюсь и лечу прямо на пол. Блять. Боль пронзает колени: я приземляюсь с размаха на них, но успеваю опереться на ладони.

Несколько мгновений провожу не двигаясь, а потом меня пробирает на смех. Вместе с разлетающейся от удара болью по телу, я понимаю. Что я там звиздел про жалость?

Это я ж, млять, жалок. Это я никому не нужен. Это у меня который день молчит телефон. Никто, сука, вообще никто не соизволил связаться со мной. Лишь один Дроныч сбросил сообщение с просьбой занять бабла. Я не появляюсь дома уже несколько дней, а моему папашке тупо плевать.

Это я сейчас сижу в раскорячку на холодном и грязном полу. Я, а не кто-то из моих «лучших» друзей. Это я здесь, а не одна из тех тёлок, что отсасывали мне прямо в тачке. В этом сарае на полу я, а не мой папаша.

Это я никому не нужен, а не Аня. Она права. Она помогает, я — растаптываю. Я только и умею, что уничтожать, бить кулаками и словами.

Только её звонки и сообщения сейчас в моём телефоне. Звонит и пишет мне та, кто, не зная обо мне ничего, какого-то грёбаного чёрта чувствует меня больше других.

— Сука! — мой смех переходит в ор.

Злость, рвущая меня изнутри, секунда за секундой схлопывается до ощущения мерзкой, липкой жалости. Такой, что руки мои немеют.

Я перестаю держать своё тело и прикладываюсь лбом об пол.

С этой мыслью я доползаю до дивана. Забираюсь на него прямо в кроссовках, ощущая, как колотит всё тело. Тащу на себя плед, сворачиваясь колесом. Мне тошно и противно. Я в очко пьян.

Завтра меня выкинут отсюда как вшивую собачонку. И Аня будет права.