Неподчинение

И если он каждый раз испытывает нечто подобное, закидываюсь своей наркотой, я понимаю, почему у него поехала крыша.

Мне плохо, мне хочется домой, в бабушкин дом, к ней и к маме. Но я упорно вспоминаю все самое плохое, что было со мной: смерть отца, свадьбу с Динаром, аварию, дорогую заграничную больницу. Утро, серое, угрюмое, пахнущее сыростью, вползает в комнату ленивой поступью, а следом заявляется Динар.

Оглядывает брезгливо меня, а я злюсь: кто ему дал право так смотреть, точно все, что происходит со мной, не его рук дело?

— Что ты мне подмешал?

— Понравилось? — хмыкает вдруг, а мне просто хочется плюнуть ему в лицо, только нечем.

Руки и ноги весят по тонне каждая, и когда он сковывает мне запястья наручниками, я даже не нахожу силы сопротивляться.

— Пей, — Динар протягивает очередную бутылку, но я упрямо стискиваю зубы, пытаюсь крутить головой, но не могу. Холодные длинные пальцы впиваются в щеки, давят, вынуждая приоткрыть рот. Мне хочется кричать, когда горлышко пластиковой бутылки так сильно давит на зубы, что удивительно, как они ещё не разлетелись с треском.

Вода льется по губам, шее, скатываясь вниз, но я все же делаю непроизвольный глоток, ещё один, третий.

Большая часть жидкости — вокруг меня, но что-то ему удается залить и в меня.

— Лежи, — говорит Динар и хлопает по щеке напоследок, оставляя меня одну.

Когда он появится вновь, я уже не так сильно закрываюсь от мужа, сдаваясь куда быстрее.

Часто, очень часто меня посещают кошмары, настолько реалистичные, что их сложно отличить от правды, а потом они стираются к утру. Но один из них я запоминаю ярче других.

Ясмин стоит на подоконнике, в комнате темно, только силуэт тонкой фигуры на фоне закатного неба. Я зову ее, радуюсь, что сейчас мы снова обнимемся, и все будет хорошо, ведь этого я и хотела: быть со своей дочкой.

Ясмин не оборачивается. Шагаю к ней, за спиной хлопает дверь, я на минуту отвлекаюсь на звук, а потом снова к окну, но ее там нет, нигде нет рядом. Я бегу, свешиваясь через подоконник: второй этаж, внизу, на кустах темнеет что-то, маленькое, поломанное, и я кричу, когда осознаю, что это может быть.

Хуже становится, когда я прихожу в себя в своей комнате. В углу сидит кукла, большая, с разведёнными широкое в сторону ногами.