Не отрекаются, любя...

Измайлов-старший остановил рукой, честно говоря, поздновато спохватившуюся охрану.

— А, понимаю, — кивнул Марк. — Решили продемонстрировать силу. Ну будем считать, я впечатлён. Кроме этого у вас есть что сказать? Или я пойду?

— Позёр, — процедил сквозь зубы Лёха.

Но Марк в ответ только усмехнулся:

— Я разговариваю не с тобой."

"— Проводите в мой кабинет, — кивнул Измайлов-старший двум бугаям в чёрном, единственная извилина в голове у каждого явно была занята тем, чтобы изображать суровый вид.

Впрочем, папаша тоже не сильно старался: притащил Марка в собственный дом, оставил без охраны. Но эту беспечность Марк всё же отнёс на свой счёт — не опасались его всерьёз. Имидж работал на него. И ему бы, наверное, надо было сидеть там на матах и плакать. Но это как-нибудь в следующий раз.

— Тебя я не приглашал, — бесцеремонно остановил отец сына. — Но с тобой ещё не закончил. А пока займись, сам знаешь, чем.

Это ж чем интересно: плотно поужинай и ляг посмотри телевизор? На большее он, кажется, и не способен.

Он делано пожал плечами:

— Прости друг, у нас тут сугубо мужской разговор, — и пошёл куда показали.

— Я не знаю, насколько ты в курсе договорённостей, что были у нас с твоим отцом, — плеснул себе из квадратного графина в такой же толстостенный хрустальный бокал зам мэра какого-то пойла.

Марк отказался и от выпивки, и от предложенного кресла — сел задницей на дубовый кабинетный стол.

Он сильно сомневался, что его отец о чём-то договаривался с бывшим начальником железной дороги, но прекрасно понимал, что, когда открыли мост и автомобильное движение по нему, железную дорогу кинули через хер. И, выходит, кинул его отец. Всё: весь товаро- и грузопоток, которым рулил Виталий Иваныч, все коммерческие перевозки, все деньги, что шли ему в карман — усё пропало, шеф!

Коммерсанты дружно перешли на фуры, оставив ни с чем железную дорогу, что испокон веков диктовала в регионе условия, так как была монополистом грузоперевозок.