Не отрекаются, любя...

Привычно протёр свои командирские часы. Марк догадался:

— Её подарок?

Мамай кивнул и одёрнул рукав. Марк помнил, его надо спросить: что случилось? И знал, что ответ уже не причинит Мамаю страданий — шрамы, морщины и бронзовый загар на его лице были отражением того, что стало с его сердцем — оно забронзовело, храня внутри себя, как в панцире, ту старую боль, что уже не прорвётся наружу. Знал он и то, что никуда она не делась, эта боль, навсегда с ним, как эти часы, что до сих пор шли.

Марк был не уверен хочет ли он знать.

Когда убили сестру, самое страшное для мамы стало не жить с этой болью, не оставаться с ней наедине, а видеть отчуждение, когда люди, что раньше с ней приветливо здоровались, теперь переходили на другую сторону улицы, избегая смотреть ей в глаза. Чужая боль как проказа — люди предпочтут с вами не общаться, чем каждый раз вспоминать, что это «женщина, потерявшая ребёнка».

Но Марк спросил:

— Что с ней случилось?

— Заболела.

— Бывает, — понимающе кивнул Марк. И добавил так же обыденно: — Когда всё это закончится, я женюсь.

— Даже не буду спрашивать на ком, — неожиданно улыбнулся Мамай. — Я обещал твоему отцу, что доживу до твоей свадьбы. Ты уж не подведи старика.

Марк усмехнулся и открыл дверь:

— Пошли, старик. Рано тебе ещё в утиль.

Зажав в руке инструмент, Марк шёл первым. Уверенно. Целенаправленно.

Старые железные ворота он приметил, когда приехал к заводу первый раз.

Пока Марк возился с цепью, орудуя тросорезом, Мамай поднял голову, высматривая камеры.

— Камеры только с той стороны, — пояснил Марк, повиснув на рукоятках чуть ли не всем телом. — Да и те скорее для видимости. Здесь гостей не ждут и не боятся."

"И знал почему. Все «деловые» люди, ведущие «серьёзный» криминальный бизнес, знали: записи камер — слабая защита, зато сильная угроза.

Марк как раз отмахнулся от одного, особо настырного, перехватывая кусачки.

— Да брось, — усмехнулся Мамай, глядя как Марк покраснел от натуги.