Наставник

Наталья договорилась о приезде каких-то журналистов, так что…

– Не тараторь, – обрывает меня Савва. Садится на барный стул, опирается на локти и прячет лицо в ладонях. – Дай подумать.

Ну, да. Он-то получше меня знает, что да как. По-моему, даже Влад хуже владеет информацией, во всяком случае, касающейся конкретно этого проекта. По обрывкам чужих разговоров и сплетен я делаю вывод, что тот не слишком хотел вкладываться сюда. И отговаривал Савву, но тот его не послушал.

Я ставлю турку на маленькую плиту на две конфорки, а сама не свожу глаз с лысой макушки Комиссарова.

Точней, почти с затылка – так низко тот наклонил голову. В этом мне видится странная для него слабость.

– Вы ее до сих пор любите, да? – спрашиваю я, прежде чем успеваю обдумать, какого черта делаю. Савва выпрямляется. Отводит от лица широкие ладони и с искренним удивлением уточняет:

– Кого?

– Ну-у-у, Любовь Макаровну.

Надо сказать, в моем голосе изначально было чуть больше недоверия, чем следует. Поэтому теперь я нарочно добавляю в него уверенности.

Чтобы Савва не подумал, будто я его осуждаю. Всем известно – о вкусах не спорят. Мало ли, может, он влюблен в ее душу и… Мои бессвязные мысли прерывает оглушительно громкий хохот. Да-да, Комиссаров откидывает голову и ржет. Жилы на его бычьей шее натягиваются, белоснежные крепкие зубы сверкают, а ресницы, слипшись от набежавших на глаза слез, превращаются в черные острые стрелочки.

– Ой, не могу… С чего ты это взяла?

– Так мне Макаровна сказала! – злясь, бахаю перед нам чашку и отступаю.

– Люба сказала, будто я в нее влюблен? – изумился Савва. Ну, надо же, сколько эмоций я сегодня имела честь лицезреть на его обычно равнодушном лице!

– Намекнула на то, что в прошлом вы…

– Трахались. Это так называется, Тая. Мне было девятнадцать лет, и Люба мне казалась настоящей секс-бомбой. С тех пор прошло почти четверть века. Но ты права. Я люблю ее. Как друга. Она – необыкновенная.

Его «трахались» заставляет меня мучительно покраснеть. Я не пуританка, просто когда между двумя половозрелыми людьми повисает это слово, напряжение образуется само по себе.

Будто концентрируется из воздуха. Чувствую себя непроходимой тупицей. Деревенщиной. Дурой! Как вообще мне могло прийти в голову, что он… с ней… Ну, да. Мне точно надо лечиться. Ведь даже сама Макаровна после заметила, что ему, нынешнему, другие женщины по душе. Такие, как я. Но поверить в это так же сложно, как и в то, что ему нравится Макаровна.